Элеонора Максвелл – Брак по контракту (страница 6)

Меня снова поставили в центр комнаты. Снова сняли с меня мой халат (купленный в масс-маркете и вдруг показавшийся постыдно дешёвым). Начался конвейер.

«Поднимите руки. Повернитесь. Пройдитесь. Присядьте».

Платья скользили по коже, холодные и бездушные. Блузки застёгивались до последней пуговицы у горла. Юбки имели строгую, но подчёркивающую линию длину. Каждый предмет был красив. И каждый был тюрьмой.

– Это слишком тесно под грудью, – заметила я, пытаясь вдохнуть полной грудью в платье-футляр цвета маренго.

– Силуэт должен быть безупречным, – парировала Эвелина, делая метку портновским мелом. – Дыхательная функция – вторична.

Я фыркнула, но она даже не улыбнулась. Она просто делала свою работу.

Когда очередь дошла до вечернего платья для бала – длинного, из струящегося тёмно-зелёного шифона, – я замолчала. Оно было поразительно красивым. Оно делало из меня другого человека – изящного, таинственного, принадлежащего к иному миру. И от этого стало ещё страшнее.

– Артемий Николаевич лично одобрил этот цвет, – заметила Эвелина, поправляя складки на моих плечах. – Сказал, что он оттеняет ваш цвет волос.

Лично одобрил. Значит, он изучал фотографии тканей? Обдумывал, что на мне будет «соответствовать»? Эта мысль вызвала странный спазм в желудке – смесь брезгливости и чего-то ещё, смутного и нежелательного.

Примерка длилась три часа. К концу я уже механически поднимала руки и поворачивалась по команде. Моё отражение в зеркале, облачённое в очередной шедевр портновского искусства, перестало быть моим. Я наблюдала за незнакомкой со стороны, с холодным любопытством и растущем недовольством внутри.

Когда всё было закончено, ассистенты начали аккуратно упаковывать вещи, которые должны были уехать на подгонку. Эвелина протянула мне папку.

– Расписание примерок и график мероприятий на две недели вперёд. И памятка по дресс-коду для каждого события. Изучите, пожалуйста.

Я взяла папку. Она была тяжёлой.

– Эвелина, – спросила я, прежде чем она развернулась к выходу. – Скажите честно. Вы часто так работаете? Превращаете людей… в кукол?

Она остановилась и впервые за весь день посмотрела на меня не как на объект, а как на человека. В её каменных глазах мелькнула тень усталости, быстро погашенная профессиональным фасадом.

– Я создаю образы, Алиса, – сказала она тихо. – Образы, которые требуются. Иногда они совпадают с человеком внутри. Чаще – нет. Ваша задача – сделать так, чтобы они совпадали. Хотя бы внешне. Удачи.

Она кивнула и вышла, уведя за собой ассистентов и пустые стойки. Дверь закрылась.

Я осталась одна среди коробок, папок и нескольких вещей, оставленных «для дома». Тишина звенела. Я подошла к шкафу и распахнула его настежь. Полупусто. Мои старые вещи исчезли, оставив после себя лишь запах нафталина и пустоту.

Я потянулась к одной из немногих оставленных футболок, старой, мягкой, с выцветшим принтом музыкальной группы моей юности. Схватила её и прижала к лицу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах стирального порошка и прошлого.

Потом медленно опустилась на пол, спиной к холодной двери шкафа, и закрыла глаза. Зелёное платье для бала лежало в коробке неподалёку, как обещание очередной ночи лжи. А я сидела на полу в своей пустой квартире, в пустом шкафу, сжимая в руках клочок своей старой, никому не нужной жизни, и пыталась вспомнить, как дышать без указаний, в платье, которое не жалo в груди.

Телефон звонил в тот самый момент, когда я пыталась втиснуть оставшиеся коробки в угол, чтобы не спотыкаться о них. На экране светилось: «Мама».

Сердце ёкнуло. Я получила разрешение говорить с ней, но не получила готовых слов. Как объяснить это? Как сказать матери, что её дочь продала себя в фиктивные невесты за долги?

Я сделала глубокий вдох и ответила.

– Алло, мам.

– Алисонька, – её голос звучал натянуто, но старался быть спокойным. – Я… видела новости. И журналы в парикмахерской. Ты… это правда?

Вопрос повис в воздухе. Я могла бы солгать. Сказать, что это любовь с первого взгляда, сказка для Золушки. Но моя мама всегда видела меня насквозь. Даже по телефону.

Я медленно опустилась на пол, прислонившись к стене, рядом с коробкой от туфель.

– Не совсем, мам, – тихо сказала я. – Это… сложная ситуация.

– Сложная? – в её голосе послышалась трещинка. – Дочка, тебя на фото с миллиардером Волковым, а все пишут про свадьбу. Какая тут может быть сложность? Ты влюбилась? Или… – она замолчала, и в тишине я почти слышала, как работает её мозг, складывая факты: мои долги, моё молчание последних месяцев, моё отчаяние. – Алиса. Ты что-то сделала? Заключила какую-то сделку?

Её догадка была настолько точной, что у меня перехватило дыхание. Мама знала цену деньгам и знала, на что я способна ради свободы. После папы она не доверяла никому, особенно богатым мужчинам, которые что-то предлагают.

– Да, – выдохнула я, и это слово прозвучало как признание. – Это сделка, мам. Контракт. Я играю роль его невесты три месяца. За деньги. Очень большие деньги.

На том конце провода наступила гробовая тишина. Такой тишины я не слышала никогда, даже когда сообщала ей о провале своего архитектурного бюро.

– Ты продала себя, – наконец произнесла она, и её голос был плоским, мёртвым.

– Нет! – воскликнула я, и тут же поняла, что протестую слишком горячо. – Мам, это не так. Это деловое соглашение. Никакой… близости. Просто создать видимость. А потом я свободна, и у меня не будет долгов. Никаких. И у тебя тоже. Я смогу помочь с лечением, наконец…

– Мне не нужно твоей помощи такой ценой! – её голос сорвался, в нём впервые зазвучали слёзы. – Я столько лет растила тебя, чтобы ты… чтобы ты стала наёмной невестой? Чтобы тебя выставляли напоказ, как куклу? Ты же умная, талантливая! Ты могла бы всё исправить сама, со временем!

– Времени не было! – выпалила я, и мои собственные слёзы потекли по щекам. – Банки уже подавали в суд, мам! Мою зарплату почти полностью забирали! Я не могла дышать! А он… он предложил выход. Чистый, ясный выход. Всего на три месяца.

– Ничего чистого в этом нет, – проговорила она с горькой убеждённостью. – Там, где большие деньги и власть, всегда грязь. Он что, угрожал тебе? Шантажировал?

– Нет. Он просто… предложил. И я согласилась. Потому что это был единственный рациональный выбор.

«Рациональный выбор». Слова звучали пусто, как скорлупки. Мама снова помолчала.

– А что насчёт тебя самой, Алиса? – спросила она тихо. – Ты же не актриса. Ты не умеешь врать. Особенно себе. Как ты будешь жить с этим? Каждое утро просыпаться и знать, что твоя улыбка, твоя рука в чужой руке – это товар?

Её слова попали прямо в незажившую рану. В ту самую пустоту, которую я ощущала с утра, глядя на пустой шкаф.

– Я справлюсь, – прошептала я, вытирая лицо. – Это всего на три месяца. А потом я верну себе всё. С процентами.

– Ты вернёшь деньги, – поправила мама. – А себя? Своё достоинство? Доверие к людям? Ты думаешь, после этого ты сможешь просто взять и забыть? Посмотреть в зеркало и не увидеть ту, кем стала?

От её вопросов не было спасения. Они висели в воздухе, тяжёлые и неудобные.

– Мне некуда было деваться, мам, – сказала я, и в моём голосе прозвучала вся моя усталость и беспомощность. – Прости.

На другом конце провода раздался долгий, тяжёлый вздох.

– Мне не за что тебя прощать, дочка. Ты взрослая и сама принимаешь решения. Я… я просто боюсь за тебя. Этот человек… Волков. Я читала о нём. Он не тот, кто прощает ошибки или ценит чужую доброту. Он – машина. А ты для него – расходный материал.

Её слова эхом отозвались в словах Эвелины: «образы, которые требуются». Мама видела то же самое, только с материнской болью.

– Я буду осторожна, – пообещала я, хотя не знала, что это значит в моей ситуации.

– Звони мне, – попросила она. – Каждый день. Хотя бы смс. Чтобы я знала, что ты… жива. И помни, что бы ни случилось, ты можешь всё бросить и приехать ко мне. Деньги – это бумага. Ты – моя дочь.

Комок в горле стал таким огромным, что я не могла говорить. Я только кивнула, будто она могла это видеть, и выдавила:

– Хорошо. Я буду звонить. Люблю тебя.

– И я тебя, – её голос дрогнул. – Береги себя. Пожалуйста.

Она положила трубку первой. Я сидела на полу, прижав телефон к груди, и смотрела в стену, по которой ползла трещина в штукатурке. Мама не осудила. Она испугалась. И её страх был куда страшнее гнева. Потому что он был обоснован.

Она видела то, чего я ещё не позволяла себе увидеть: что я не просто заключаю сделку. Я вступаю в игру, правила которой пишет он. И цена проигрыша может быть не только финансовой.

Я обхватила колени руками, пытаясь согреться. В комнате было холодно, несмотря на работающее отопление. Холод шёл изнутри. От осознания, что я причинила боль самому близкому человеку. И от смутного предчувствия, что мама права.

Это было не просто рациональное решение. Это была точка невозврата. И я уже перешла её. Осталось только пожинать последствия.

Благотворительный бал был запланирован на пятницу. В четверг вечером, когда я уже морально готовилась к очередному испытанию, раздался звонок от неизвестного номера. Я ожидала Эвелину или, может быть, пресс-секретаря с новым брифингом.

– Алло?

– Алиса. Это Артемий.

Его голос в трубке был таким же ровным, но, возможно, чуть более отстранённым, чем обычно.