Элеонора Бостан – Дар (страница 40)

– Отличное место, ничего не скажешь, – произнесла Аннета, когда Аннон доковылял до задней стены и застыл, глядя на трубу. Она пыталась говорить бодро, но волнение все равно прокралось в голос. Все они боялись, что «сокровища» там больше нет. – Надеюсь, тебя никто не укусит, а то не хватало еще бешенства или чего-нибудь…

– Меня уже укусили, – мрачно усмехнулся Антон, – именно поэтому в дырку полезу я и никто другой. Мне этот яд уже не страшен.

Мне уже вообще ничего не страшно, добавил он про себя, мое время, кажется, подходит к концу, и вот что такое истинная свобода. Но почему-то она горькая на вкус.

Одной рукой он облокотился на стену старого туалета, а второй потянулся вверх, чувствуя, как возвращаются темные точки и постепенно заполняют мир. Но он не остановился, теперь в этой монете смешалась его последняя надежда и его проклятие. И ему было невообразимо страшно, что труба окажется пустой. Жизнь – театр абсурда, подумал он, а главный режиссер – безнадежный душевнобольной, вот и результат: больше всего я боюсь потерять то, что меня убивает.

Девушки стояли в стороне, Рита покусывала губы и внимательно изучала свои кроссовки, Аннета наблюдала за ним, и брови почти сошлись на ее переносице, так сильно она хмурилась. Рука Антона скользнула в трубу, там было пусто. Он буквально ощутил, как что-то внутри порвалось и обожгло душу невыносимой горечью.

– Спокойно, – прошептал он, зажмурив глаза, все равно в них темнело все больше с каждой секундой, – я просто затолкал ее подальше. Ей некуда деться. Она там.

Но он и сам уже в это не верил. Монета жила своей жизнью, и теперь, решила сыграть с ним еще одну злую шутку. Может она стала прозрачной и неосязаемой, а может, вообще отправилась странствовать по свету или, как преданный пес, брошенный хозяином, решила самостоятельно вернуться домой. Дикие мысли? Нет, уже нет.

Антон сделал глубокий вдох, встал на цыпочки потянулся изо всех сил…и его пальцы коснулись пластика. Она никуда не делась, она ждала его. Своего хозяина. Хозяева есть ведь не только у псов, но и у паразитов, подумал Антон.

– Она ничуть не изменилась, – услышал он голос Риты, – не то чтобы я думала, что она покроется кровавыми пятнами или на ней проступит лик сатаны, или еще что. Но… не знаю, на вид ведь это просто монета!

– В этом-то и беда, – кивнула Аннета, – самые опасные твари всегда маскируются, выбирают образ попривлекательнее. Люди любят золото больше всего, так что эта химера стала золотой монетой. И так во всем.

– И она опять возвращается домой. – Вздохнул Антон, и сам себя поправил, – ко мне домой.

– Не спеши, – Аннета положила руку ему на плечи, – у нас еще весь день впереди, мы найдем старого козла. Не сегодня, так завтра. Но если он еще топчет эту землю, мы его найдем.

И ее глаза блеснули беспощадным блеском.

– И вернем должок.

Они пошли обратно к перрону, Антон спрятал монету во внутренний карман легкой крутки, снова и снова удивляясь тому, что так бережет вещь, принесшую столько зла в его жизнь, по сути, забирающую ее. Дождь усилился, мокрые ветки так и норовили выскочить из рук и хлестнуть по лицу. Если жизнь – театр, то точно театр абсурда, опять подумал Антон, борясь с наваливающейся усталостью, и как договориться с безумным режиссером?

***

Ему снилось, что он был в темноте, в абсолютной. Кажется, его проглотил кит или что-то такое же огромное, может, динозавр или дракон. Там было тепло и влажно, это сочетание вызвало отвращение, он понимал, что был внутри какого-то существа, и ему было противно. Но самым неприятным было какое-то странное вращение, оно не прекращалось ни на секунду, оно укачивало, как плохой аттракцион. Антон решил, что это желудок существа переваривает его, и отвращение усилилось, его начало тошнить. Какая странная ситуация, подумал он, меня проглотили, меня пытаются переварить, а меня при этом тошнит. А что если желудок монстра не справится со мной? Его тоже начнет тошнить, только мной?

На каком-то уровне он понимал, что спит и видит странный сон, но ощущения были такими реальными, особенно эта подступающая тошнота…

Антон открыл глаза, он по-прежнему был в темноте, но уже не в такой кромешной, а вот все остальное не изменилось. Комната вокруг как будто кружилась, а тошнота… Антон слетел с кровати быстрее, чем понял, что его сейчас вырвет – сработал рефлекс. Комната вокруг продолжала кружиться, ноги заплелись и он рухнул на пол, не чувствуя боли, с одной мыслью в голове: я должен успеть добраться до туалета. Распухшее колено подавало отчаянные сигналы боли, но он едва ощущал их, сейчас его мозг был занят другим, гораздо более важным делом.

Антон попытался встать, но мир вокруг напоминал корабль, попавший в сильнейший шторм, было очевидно, что на ногах он не удержится, поэтому он просто пополз вперед, подчиняясь инстинкту. Как пьяный успел подумать он, а потом распахнул дверь туалета и склонился над унитазом. Ему казалось, что он выплюнет собственные внутренности, возможно, так оно и было, свет он не включал и даже не открывал глаза. Какой холодный пол, – вот что крутилось в его голове, пока спазмы душили и выворачивали его наизнанку, какой же блаженно холодный пол. Пот покрыл его лицо и тело, как будто он пробежал приличную дистанцию, возможно, так и есть, подумал он, ожидая очередной волны спазмов с закрытыми глазами, учитывая мое состояние, пусть от кровати до туалета – считай марафон.

Он тяжело дышал, прислушиваясь к своим ощущениям, тошнота вроде бы прошла совсем, а вот мир еще чуть-чуть кружился. Шторм пошел на спад, подумал Антон, удивляясь, собственным мыслям и спокойствию, ему даже было немного весело. Что ж, когда дела совсем плохи, остается только смеяться, это он тоже выловил из сети. Доказано собственной жизнью, вот что надо бы написать в комментариях, подумал он и улыбнулся.

Блевать он вроде больше не собирался. Кто-то внутри меня тоже хотел на свободу, подумал Антон, вспоминая свой сон, теперь мы оба свободны. Он снова улыбнулся и нажал на кнопку смыва. Надо убираться с холодного пола, сказал он себе, но вместе с содержимым его желудка, его покинули и последние силы, он чувствовал себя ватным человечком, он не мог двигаться сам по себе, ему нужны были нити и сильная рука, которая потянула бы за них. Тошнота ушла, зато вернулась боль в колене, теперь она вышла на первый план. Оно болело и пульсировало, выказывая свой гнев за такие непростительные манипуляции – он падал на пол, он полз, опираясь на колени, а теперь еще сидел, поджав ноги, на ледяном полу.

Надо бы умыться, подумал он, но эта задача казалась равносильной походу на Эверест. Я точно как пьяный, опять подумал Антон, только вот по лучшим законам моей жизни, вечеринку я пропустил и сразу перешел к последствиям. А собственно, что мы отмечаем, вкрадчиво спросил голосок в голове…и Антон откинул голову и, ударившись о стену, покрытую кафелем, рассмеялся.

– Ну конечно, – прошептал он, – какой же я идиот! Мы отмечаем наше воссоединение, да сука?

Он понимал, что разговаривает в темной квартире с монетой, но какое это имело значение теперь? Да и кто не разговаривает иногда с неодушевленными предметами? Хотя тут он мог бы и поспорить, души у этой штуки точно не было, но назвать ее неживой он тоже не мог.

– Кое-кто снова дома, вернулся на нагретое местечко и решил закатить отпадную ночную вечеринку! Да, мразь?

А так как в аду люди, вроде как, платят за свои греховные удовольствия тем, что бесконечно расхлебывают их последствия, то ничего удивительного, подумал Антон. Так я в аду, пришла мысль, хотя, разве у него остались сомнения на этот счет?

– Потрясающе! – объявил он пустой квартире, – я настолько эпический неудачник, что еще не умер, но уже попал в ад! Так сказать, сорвал двойной бонус вселенского дерьма! Кто-то выигрывает в лотерею, кто-то проживает жизнь своей мечты, а я получаю это! Черт.

Слезы потекли сами собой, горячие, живые слезы, идущие из самых глубин его страдающей души. Сотрясаясь теперь уже от рыданий, он выполз из туалета, свернулся клубочком на ковре в прихожей и позволил реке слез нести его по течению.

Жар сменился холодом, пот превратился в ледяные бусинки, покрывающие его тело, Антон сжался в комочек, стараясь удержать тепло, а горячие слезы падали на ковер, стекая по его лицу. Он хотел умереть, жизнь больше не привлекала его, всё, что в ней осталось – страдания и безысходность, нет, жить он больше не хотел. И теперь-то он, наконец, на себе ощутил каково это – не бояться уйти из этого мира. До решимости самоубийц он еще не дошел, но понимал, абсолютно трезво и холодно, что дойдет, если монета не сделает за него всю грязную работу.

Не то, чтобы у него оставалась надежда, ее уже почти не было, но по мере приближения к концу, он, как и все люди, стал задумываться о дальнейшем. В религию он не ударился, но сознание как будто само вдруг начало выталкивать на поверхность все обрывки знаний, собранные им за жизнь на эту тему. И одной из первых всплыла мысль о том, что самоубийство – тяжелейший грех. Возможно, это не остановит меня, когда монета включит свой потенциал на полную мощность, подумал он, корчась на полу прихожей, когда я не смогу ходить или буду выблевывать свои внутренности по кусочкам. Тогда точно придет пора помахать этой жизни ручкой.