Элеонора Бостан – Дар (страница 41)

Еще одна мысль, всплывшая в сознании, была проверенна на себе: смерть – не самое страшное, что может случиться с человеком, иногда страшнее оказывается жизнь.

И как по заказу он наткнулся в интернете на историю военного корреспондента, проработавшего не один год во всех горячих точках мира. Из его долгого и жуткого рассказа Антон ясно запомнил вот что: «Человеческие существа иногда такие хрупкие, что умирают от песчинки, попавшей в глаз или от крошечного пореза, а иногда они показывают просто чудовищную способность цепляться за жизнь», – писал тот журналист. «Дым от взрыва рассеивается, и ты видишь, что человека разорвало на куски, и он должен умереть, по всем законам он должен покинуть этот мир, не страдать. Но потом что-то пронзает тебя, нет, не пуля, это его совершенно осмысленные глаза смотрят на тебя и в них только одно: мольба о помощи и проклятая, жестокая надежда». «А как объяснить ценность жизни тому, кто потерял ноги и руки, кто обречен в 20 с небольшим лет пролежать остаток жизни прикованным к постели, парализованным от шеи и ниже? Повернется ли язык сказать: но ты ведь мог умереть. Да мог. И лучше бы умер». «Когда начинается обстрел, ты не слышишь даже собственных мыслей, но ты слышишь, как кричит твой товарищ, зажимая в руке собственные кишки, вываливающиеся из распоротого живота, и ты хочешь, чтобы он замолчал, чтобы он умер, потому что люди не должны быть живы с такими увечьями…но он жив, смерть не спешит, она любит мучения». Так что теперь Антон был уверен: так легко для него все не закончится. Смерть любит мучения. Так может, лишить ее этого удовольствия?

Но что если после жизни его ждет нечто похуже? Эти мысли появлялись все чаще по мере того, как монета отбирала у него остатки здоровья и сил. Что если ад при жизни сменится адом после нее? И тогда на него накатило отчаяние, какого он раньше не знал. Он чувствовал себя обманутым, загнанным в угол. Он чувствовал, что во всей Вселенной нет ничего хорошего, ничего светлого, нет никакого добра, по крайней мере, для него. И жизнь, и смерть – все теряло смысл, если в конечном итоге нет ничего, кроме страдания и несправедливости. Как такое может быть, спрашивал он себя, что в мире нет добра, есть только зло, только боль, только страх и муки? Как же такое может быть?!! А следом пришел еще более пугающий вопрос: и что же мне делать?

Вместо ответа пришли слезы, еще больше горьких, обжигающих слез. Отчаяние как будто обрело материальную оболочку, разбухло в груди и не давало дышать. Рыдания душили его, и чем сильнее он плакал, тем больше становился ком в груди, причиняя боль не только душевную, но и физическую. Антон задыхался, корчился на полу прихожей в темноте и тишине, нарушаемой только его тяжелыми всхлипами и приглушенными рыданиями. Чем не ад, спросил на удивление спокойный голос в его голове, как будто сторонний наблюдатель, ты родился в аду, жил в аду, а после смерти тебя, в лучшем случае, не ждет ничего. Почему? А кто его знает.

– Будь ты проклят! – прохрипел Антон, сам не зная, к кому обращается, – я этого не заслужил! Я ничего не сделал!

В порыве эмоций он ударил рукой об пол, по ней тот час побежала горячая волна боли. И вдруг она превратилась в волну злости. Рыча и захлебываясь слезами, он лупил по полу, пока рука не онемела. Мне нечего терять, крутилась в голове мысль, теперь я совершенно свободен, у меня почти ничего не осталось, ни жизни, ни надежд, ни смысла. Но у тебя остались друзья, снова дал о себе знать сторонний наблюдатель в его голове, у тебя есть близкие люди, а ведь многие лишены и этого. И у тебя есть выбор. Он всегда есть.

Да, подумал Антон, я могу перерезать себе вены, а могу сунуть голову в духовку, я еще много чего могу, интернет полон рецептов для отчаявшихся. А еще я могу просто ждать, пока монета не высосет из меня последние капли жизни. Да, этот мир такой щедрый, только выбирать приходится между очень плохим и ужасным.

И снова слезы полились рекой, но ком в груди как будто уменьшился, по крайней мере, уже не так сильно давил в груди. Да у него есть Рита и Аннета, и как ни странно, но мысли о том, что кто-то заметит, если его не станет – не «если», а «когда», поправил он сам себя – кто-то будет тосковать и горевать о нем, эти мысли почему-то приносили странное облегчение. Все мы эгоисты, подумал он, с трудом втягивая воздух, в конечном счете, мы всегда хотим, чтобы кто-то держал нас за руку, когда мы летим в бездну.

И ту его осенило.

– О, черт! – вырвалось у него, глаза вдруг округлились в темноте, на мгновение он даже перестал всхлипывать. – Какой же я идиот! Как же я опять попался!

Шок сменился страхом. Не за себя, он боялся за своих близких, за тех, кто держал его за руку, и кого он не собирался тащить за собой в ад, но, кажется, потащил.

– Это было ошибкой, – прошептал он, прижимая ноющую руку к груди. – Нельзя было приносить ее домой.

Теперь он понял. У монеты, и правда, был свой коварный план, она убивала его, уже почти убила, но ей всегда было мало. Зло не знает слова «стоп», оно как лавина, катится и катится, набирая массу, и сейчас он внес свой маленький вклад. Он ведь спрятал ее, изолировал от людей, но это ее не устраивало, ведь когда он умрет, она останется там, и каким бы ни было ее могущество, отрастить ноги или прыгнуть самой кому-то в руки она не могла. Она была паразитом из ада, а паразиту всегда нужен хозяин, который позаботится о нем и передаст другому, когда сам отдаст все, что мог. И почуяв, что ему скоро конец, она как-то призвала его, и он вернул ее домой, в среду людей. И теперь, когда его не станет, конечно же, Рита или Аннета или даже какой-то работяга-грузчик, которого они наймут для разбора вещей, возьмет ее. И она примется за них.

– Нет, – прошептал он, – нет, этого не будет. Слышишь меня? Я сделаю все и даже больше, но ты их не получишь, сука. Не получишь.

И да, у него был выбор. Перед тем, как покинуть сцену, он намеревался упрятать ее туда, где никто не найдет ее в ближайшие сто лет. Он знал, что монета коварна, но Антон вполне серьезно решил, что поползет, цепляясь зубами за землю, если до этого дойдет, но обезопасит тех, кто ему дорог. Но надо спешить, подумал он, мое время уходит. А пока у него оставался и другой вариант – вернуть монету тому, кто ее подсунул. Да, это будет нелегко, и он не был до конца уверен, что тот нищий, и правда, существует, но это был еще один шанс. А Антон был не в том положении, чтобы отвергать хоть один из них.

В темноте он поджал колени к груди, озноб прекратился, ком в груди постепенно сдувался. Он успокаивался, и это странное чувство умиротворения на самом краю бездны пугало его и одновременно приносило такое наслаждение. Как хорошо иметь план, подумал он, закрывая глаза и чувствуя, как нежные волны дремоты ласкают его, и у меня он, наконец, есть. Мы найдем этого старика, по крайней мере, попытаемся, а если я почувствую, что дело движется к концу, я просто упрячу эту штуковину так, что она еще долго не полакомится человеческими жизнями. Мне нечего терять, подумал он, мне просто хочется поспать, немного отдохнуть, я это заслужил. Сон – еще одно величайшее наслаждение земной жизни, а я скоро лишусь и того и другого, так почему бы не покайфовать напоследок.

Надо встать, сказал он себе, встать и добраться до кровати. Но дремота накатывала, как прилив, унося его сознание в пучину глубоко сна. Никуда я не пойду, решил Антон, сдаваясь этим нежным настойчивым волнам, к черту приличия или правила, отныне – только комфорт. Было лето, в квартире было тепло, ковер был мягким, и, погружаясь в темные глубины сна, Антон подумал, что финишная прямая жизни хороша тем, что по ней ты летишь без тормозов.

Глава 10

Серое небо опять нависало над городом, дождя не было, но ветер, в котором уже чувствовались первые нотки осени, трепал одежду и свистел в узких грязных проулках за пределами центра. Шел 5й день поисков, но пока они так никого и не нашли. Антон кутался в толстую фланелевую рубашку, но очередной порыв ветра безжалостно выдувал все тепло, накопленное его тающим телом.

За три дня они прочесали парк, вокзал и ближайшие улицы, прошли по тому переулку, куда свернул старик в тот день, когда Антон видел его из автобуса. Ничего. Он как будто растворился в сыром воздухе, а может, вообще никогда не жил. Они тратили на поиски почти весь день, Антон передвигался крайне медленно и часто отдыхал, но каждый раз вставал и снова сворачивал на очередную улицу и спрашивал очередного продавца газет или уличного попрошайку. Он и сам не понимал, как еще может ходить и выдерживать такую нагрузку, да и не хотел понимать, призрачная надежда стала его топливом. Теперь, она – единственное, что у него осталось, утром после той ночи на ковре, он позвонил и уволился с работы. Такой поворот событий казался ему совершенным безумием еще два месяца назад, как если бы ему сказали, что пришельцы высадятся на Красной площади и официально потребуют аудиенции у папы Римского. Но он на самом деле позвонил и, сославшись на здоровье, закончил свою карьеру в одном из крупнейших банков города. Финишная прямая, сказал себе Антон, повесив трубку, к черту тормоза.