Элеонора Барон – Пленница. Дерзкий трофей предводителя. (страница 8)

Мне, конечно, Предводитель вообще не сдался, но Женщины, особенно ведьмы, народ злопамятный – раз, ревнивый – два, но ещё и выдумщицы страшные. Может, она его уже своим суженым-ряженым видит, а тут появляется моль белая. Летает около её возлюбленного, раздражает так, что прибить хочется…

Потом доказывай, что мне от него только одно нужно, а не то, что вы подумали. Кстати о птичках.

— И ещё, слушайте, мальчики, видела я, что тысячник вручил ему статуэтку. И сказал, что он, мол, любит такие диковинки. И что, правда любит?

Радхары кивнули.

— В сокровищнице держит драгоценности, всё за семью замками. Или иногда в покоях. Любуется ими. Я один раз ему бумаги носил – собственными глазами видел.

А вот это печалька, если статуэтка в сокровищнице осядет. Замки взламывать в той жизни я не научилась. Но если она в покоях, то это другое дело.

— Так что там про ведьму вашу и её нелюбовь к фавориткам?

— Она однажды притащилась, а Предводитель с наложницей в гареме был. Ведьма шасть к нему, а он её погнал. У, как она злилась тогда, чуть ли не молнии пускала. За косяк одеянием своим зацепилась, оно хрясь, и титька вывалилась. Я глаз отвести не могу. У меня и встал, а она глазищи сощурила и давай чего-то под носом бормотать, так у меня прыщ там вскочил. С месяц мучился.

Окружающие радхары заржали, но я на них цыкнула.

— Какая кровожадная! — посочувствовала я туфельке. Тот, видимо, не привыкший к сочувствию, захлопал глазами и посмотрел на меня как на мать Терезу.

— Ну, а с наложницей-то той что приключилось?

— А-а-а. Ну что-что: волосы вылезли на башке. Лысая стала.

— О как. А Предводитель что на это? Догадался, кто фаворитку так приложил?

— Да сразу. Он же не дурак. Сказал не пускать гадину эту в замок после ужина.

— А она? — заинтересовалась я Санта-Барбарой местного разлива.

— А она лезет к нему всячески.

— А он?

— А он… — инфузорий задумался, — а ему, наверное, пофиг, на ком расслабляться. Бабы же все одинаковые. Его только задело отношение к собственности. Мы, радхары, своё не отдаём.

— Ага, а как же передача наложниц по эстафете?

Радхар не понял слово «эстафета», но понял смысл:

— Традицииии, — протянул он.

— Слушайте, а куда ваш Предводитель рванул так?

— Глава южного рода должен прибыть на трёх кораблях. Риг два хочет выкупить, команду обучить и с моря контролировать земли.

Тут послышался издалека звучный голос:

— Охрана, вы где шаритесь?

Мальчики мои вскочили:

— Десятник припёрся. Накажет.

— Не боись, парни. Делаем так. Я сейчас завою, кричать буду, кидаться на вас. Вы меня типа хватаете и к земле прижимаете. Десятник заходит, вы говорите, что я обернулась в невесть кого: ворота вышибла, рабынь выпустила, хотела сама сбежать, но вы доблестно меня остановили. А я уже свой вид приняла, — это я произнесла скороговоркой.

Парни переглянулись и кивнули. А я как завою. Бутылку с котелком в руки одному сунула и на пещеру указала. Тот сразу смекнул, что я хочу, и помчался прятать следы преступления. Я ору, вою, потом на землю улеглась, глазами на руки с ногами показываю. Хватайте, дескать. Они схватили.

Десятник вбегает. Ну, думаю, надо сейчас побольше подрыгаться, чтобы тот поверил. И что потом произошло, я не знаю, но когда резко напряглась и дёрнула руками, ногами – радхары отлетели кубарем. Мать честная. Это что было такое? Само́й страшно стало. Села, коленки к груди подтянула, руки подняла:

— Всё, — говорю, — я успокоилась.

Думаю, не дай Бог, дух начал вырываться. Нет, дорогой, подожди. Я же не подготовленная к этому таинству.

Радхары по заборчику, по заборчику и к десятнику. А он рот открыл, глаза выпучил, смотрит на меня маленькую. Я на него. Мужчина, я с Вами солидарна. Понимаю Ваше состояние. Я бы тоже опешила.

— Извиняйте, — говорю, — ваши мальчики очень старались мне противоборствовать. Больше хулиганить не буду. Везите меня спокойно к вашему Предводителю завтра, а пока я спать пойду в своё логово, пардон, пещеру.

Иду. Думаю. Это что? У меня не только слух обострился, но и силища появилась. Слышу, как он своих распекает:

— Какого рожна вы её держали? Пускай бежала бы, куда ей надо. С такой страшно теперь в одном посёлке жить.

А эти предатели закудахтали:

— Точно ужас-ужас. Одна ведьма была в городе чёрная. Теперь ещё и белая появилась.

Ну вы у меня получите, одноклеточные. Фиг я вас ещё шашлыком угощать буду. Решила пугануть напоследок:

— УУУ! — завыла.

Все исчезли молниеносно, и ворота не заперли, наоборот, настежь оставили. Хмыкнула, вернулась, захлопнула дверь. И хотела было податься в пещеру, но решила снова посмотреть, что за мощь спряталась в таком хлипком теле, и саданула со всей мочи кулаком по забору. Пошалить захотелось, не иначе как молодые гормоны заиграли.

— У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У, — заорала я, баюкая свою ушибленную руку.

Вот дурында, надо было так бить-то? Никакой богатырской силой уже и не пахло. Испарилась. Что было? Дух во мне так знаки подаёт о своём существовании? Еле уснула после этого. Рука ныла.

А потом мне приснился сон: Морозный свежий воздух, который можно нарезать ломтями, вкусный до одурения. И я втягиваю его носом. Рядом огромный белый медведь осторожно ступает по хрустящему белому снегу. И никого больше. Мы одни бредём, куда глаза ведут. Даже ветра нет. Белое безмолвие. И только пустая Вселенная глядит на нас мраком глаз.

Я задираю лицо и смотрю на чёрное небо, по которому несутся всполохи северного сияния, и хозяйкой висит мертво-синяя луна. И мне так хорошо там и спокойно. Я иду босиком в белом прозрачном платье, переливающимся, как снег в огнях сияния. Никуда не нужно бежать, никому ничего доказывать. Я могу быть там сама собой.

С неохотой открыла глаза и уставилась в потолок пещеры. Что это было?

Утренние лучи бегали по нему солнечными зайчиками. И тишина. Стоп. Какая тишина? Утро же. Там же радхары должны оружием бряцать и переговариваться. Да ещё ошейник рабский мне сегодня должны примерить.

Вскочила и побежала к воротам. Выскочила наружу.

Ах вы, заразы! Ну я вам покажу Кузькину мать!

Глава 10

Эти редиски решили сбежать по-тихому. Если бы я не проснулась вовремя, их бы след простыл. Чуть ли не на цыпочках, оттолкав телеги вручную чуть в сторону, они запрягли в них коней и попробовали свинтить. Еще, наверное, и копыта тряпками обмотали.

Выскочила я из ворот весьма вовремя. Там вдали только пыль клубится. Эту тему они не учли. Им бы надо было ещё дорогу пролить водичкой. Якобы, вот был обоз, да сплыл. А так они выдали себя. Да уж, покой нам только снится.

Степной кобылицей я и припустила за ними. Бегу, ворчу: «Я их пою, кормлю, вину на себя забираю. А они. Подумаешь, в стороны разлетелись. Так это один раз было и то случайно. Вот ни стыда ни совести у этих инфузорий-туфелек, смотрю, не имеется».

Когда в обозе услышали топот моих быстрых ног, обернулись, тяжело с тоской вздохнули и остановились. Я, запыхавшись, только пальцем погрозить смогла. Молча залезла в телегу, набитую сеном, где раньше ехали мои подданные, которых я вчера на волю выпустила. Свесила ноги и огляделась. Телега тронулась.

Сейчас уже все, кто не был извозчиком телеги, ехали верхом. Видимо, животных своих перед набегом здесь оставили. Резонно. Там по городу на лошадях особо не повоюешь. Радхаровская лошадь заржала.

Мать честная, если это лошадь, то я почтальон Печкин! Зубы как у льва. У меня даже глаза расширились. А копыта Не было у них копыт. Лапы были с когтями.

— Эй, простейший, — окликнула я радхара, поравнявшегося со мной, — это что за зверь под тобой? Впервые раз таких мордазрею.

Этот был один из прикормленных мною охранников. У него косичка от виска была заплетена. Да и сейчас, пообщавшись с ними, я стала их более-менее различать. Они реально были разные. Хотя вначале на одно лицо казались.

Тот покосился на едущего впереди десятника и сказал негромким голосом:

— Рагхи это. В предгорьях водятся. Дикими табунами ходят. Зверюги ещё те. Человеки их приручить не могут, только радхары с ними могут справиться. Потому что мы рождены вместе из вулкана. Мы – из лавы, и огонь в наших жилах, а рагхи – из пепла.

Я задумчиво посмотрела на скачущего рядом радхарского коня.

— Из пепла, говоришь.

Рагх покосился на меня чёрными глазищами и игогокнул. Что-то у меня замкнуло в мозгах: я протянула руку, чтоб похлопать его по морде, и то ли я напугала его этим движением, то ли запах мой ему не понравился, но в общем рагх этот как дёрнется в сторону с таким истошным ржанием, что у меня в ушах заложило. Туфелька мой, который инфузория, слетел с него на землю, не удержавшись. А рагх рванул прочь.

Сижу. На облака смотрю. Сама скромность и чистота. А кто виноват? Не знаю. Я ни при чём. Главное – не признаваться.

Остановился обоз. Десятник подъехал. Мой покалеченный насилу поднялся, идет к нему, хромает, сам на меня с испугом косится. Я на него взгляд искоса бросаю, бровью двигаю, глазами страшный знак делаю, мол «молчи, несчастный, а то съем».