Елена Змеева – Последователи разрушения (страница 15)

В этом весь отец: в то время как другие ифриты втягивают в лёгкие воздух, он дышит чувством превосходства.

– Хорошо. Вы правы, прошу меня простить.

Кажется, Фарие скрипнул челюстями – по крайней мере, Грэй было приятно представлять, как зубы крошатся у него во рту, до крови раня губы и дёсны.

– Из глубочайшего уважения к вашему отцу и в благодарность за протекцию я распоряжусь закончить приготовления к концу недели. Вас это устроит?

– Вполне. Но прошу вас от всей души: приставьте к ней верного ифрита.

– Слуги и так следят за Греираз, не стоит переживать. Вас же, дорогой зять, прошу быть более чутким – многие из девок посмеиваются над вашими неловкими ухаживаниями. Такой хитроумный мужчина, как бывший первый посол, мог бы вести себя изящнее.

– Насколько изящнее?

– Сделайте наконец то, что от вас ждёт невеста. Сводите на конную прогулку: это усыпит бдительность. Посетите арсенал – это развеет сомнения. Подеритесь с ней, в конце концов! Вот знаки внимания, милые этой женщине. Кулаки да клинки нравятся ей больше, чем слюнявые ласки на мягких подушках.

– Скажите это той служанке, – прыснул Фарие.

На этом терпение девушки закончилось. Кровь забурлила в жилах похлеще отвара из целебных корешков. Чудовищным усилием воли Грэй подавила порыв с бешеным криком ворваться в комнату и разбить пару благородных носов. Круто развернувшись, она оставила позади ненавистных мужчин и упорхнула обратно на жёрдочку – в свою спальню. Лишь в этой вычурной, бессмысленно роскошной комнате ифритка могла обдумать своё положение.

Надёжно заперев дверь, Грэй выдохнула. Нужно было думать, и думать быстро, но ей всё никак не удавалось сосредоточиться и погасить пламя гнева, выжигавшее нутро. Больше всего ифритке хотелось проткнуть кого-нибудь клинком. Да, насмерть. Да, просто достать из-под кровати возлюбленных Наги и Наи31, вернуться и…

И что она сделает, когда вернется в гостиную? Устроит резню? Убьёт родного отца? О богиня, не дай ей сбиться с пути.

– Сукин сын! – зарычала Грэй и швырнула подушку в дальний угол комнаты.

До ифритки начинало доходить: лживый Джехан никуда не отпустил бы её после рождения первенца. Он бы нашёл предлог оставить при себе и жену, и баснословно пышное приданое. Картинки будущего замелькали одна за другой – эти вечные гости, тётушки и их беременные дочки, орущие младенцы, платья, приторные улыбки, жизнь в четырёх стенах без права голоса… Губы Джея на шее, на ключицах, на груди и ниже. Шум ветра за окном, далекий горизонт и блеск солнца на алебардах стражников.

Интересно, как часто простые фрийки испытывали стыд и тоску? Испытывали ли вообще, или такая жизнь была им по нраву?

«Они сговорились, они обманули, они почти поймали меня». Круговорот мыслей гудел в голове, но одна из них была громче всех, выбивалась вперёд и приказывала действовать.

«Я не хочу такой жизни».

Над горизонтом было ещё темно, но Грэй торопилась. Она надела широкие шаровары, сапоги для верховой езды и подпоясала кушаком льняную рубаху. Рукава заранее подвязала у локтей. Клинки привычно холодили спину сквозь наплечные ножны, пояс оттягивал кинжал. В походную торбу ифритка запихала смену одежды, объёмную флягу с водой, тряпицу с пахлавой – жаль, не мясо! – и горсть зёрен аниса. Пахучая специя пригодится, если по следу пустят собак. После сборов комната казалась разгромленной, но это Грэй уже не касалось. Закинув ногу на подоконник, девушка помедлила и вернулась, чтобы поставить точку в прежней ненавистной жизни.

Хрустнуло и пошло трещинами разбитое зеркало. Позолоченная рама превратилась в пустую глазницу, и Грэй почувствовала воодушевление.

«Я хочу быть свободной».

Она выпрыгнула в окно. Упав на мягкую почву, девушка перекатилась и, согнувшись в три погибели, побежала вдоль стен на задний двор, прямиком к конюшне. Она часто припадала к земле и осматривалась. К счастью, её никто не замечал, сигналов тревоги слышно не было. Наверняка охрана бдела лишь у главного входа в поместье: там их усердие было на виду у хозяина.

В окнах родового гнезда не горел свет, лишь в покоях отца мигал отблеск зажжённой лампады. Старик Тлея, должно быть, не мог позволить себе уснуть и перекраивал планы на неделю, предвкушая скорое повышение.

Торжество сыграют в поместье невесты: так принято. Пустырь за конюшней озеленят в рекордные сроки, поставят шатры, в вольеры запустят павлинов и белых тигрят. На праздник придут представители высших каст – сливки общества, военные и политики. Наверняка явится с десяток придворных, друзей рода Фарие. Грэй сплюнула в пыль.

Давным-давно, едва перешагнув порог Академии, юная Греираз поставила перед собой цель. Она желала взять всё от наставников и как можно быстрее оказаться в пылу сражения, а там и до подвига недалеко. В бою ведь так просто проявить себя, стать чуть ближе к совершенству и прикоснуться к воле Сильных. Она завидовала мужчинам-ифритам, ведь так многое было им дано просто по праву рождения. Девушка старалась обойти их грубую силу ловкостью и коварством, и у неё получалось – о чудо, она почти встала в один ряд с воительницами запада, дерзкими и независимыми.

Однажды Грэй сумела подслушать разговор преподавателей и долго смеялась, пересказывая его приятелям. «Греираз ужасно неудобный ребёнок», – говорила учитель истории. – «Спит на занятиях. Не умеет себя вести, грубит и задирается. Не думаю, что из девчонки выйдет что-то путное». «Знаю я, что на самом деле для вас неудобно», – отвечал учитель меча. – «Давеча на занятии Тлея не смогла уговорить лидера своей команды принять разработанный план. Песочные часы повернулись трижды, и вот она уже подбила мальчишек на мятеж. Вместе они сместили командира и поставили девочку на его место. Да, да. Бунтарки неудобны, но последнее слово порой остаётся за ними».

Теперь-то Грэй понимала: то была шутка. Но и ей тогда было лет пятнадцать. Цену своим решениям она познала после двадцати, когда тот стелладиец полоснул её по лицу кривым ятаганом.

Что-то зачесалось под лентой чёрного бархата. Некогда ныть, надо делать ноги.

Грэй пробралась в конюшню. В вычищенном деннике она сразу нашла своего жеребца. Погладив гиганта по морде, разбудила его и взнуздала. На вороные бока лёг потник, сверху – дорогое седло с высокой лукой. Парв стоял смирно и не фыркал, будто понимал, что любой громкий звук сможет выдать хозяйку. Ифритка уже приторочила торбу к седлу и вдела ногу в стремя, как вдруг услышала шум возни у входа в конюшню. Остальные лошади пока вели себя спокойно, но скоро здесь должно было стать очень, очень шумно. Уже не таясь, Грэй сняла засов и пинком растворила двери. В открывшемся просвете она рассмотрела отряд стражников. Девушке потребовалось несколько ударов сердца, чтобы вернуться, запрыгнуть на жеребца и гикнуть. Парв всхрапнул и ломанулся во двор.

Стражники бросились в рассыпную, лишь один, самый отчаянный, попытался перехватить коня за уздечку. Встав на дыбы, зверюга наградила смельчака ударом копыта, взяла разгон и понеслась в сторону степи. Грэй ткнула пятками его бока, и Парв перелетел через низкую ограду. Галоп на миг ослепил и оглушил мечницу. Снова ветер в лицо, снова шорох земли, вылетающей из-под тяжёлых копыт. Грэй привстала на стременах и посмотрела в сторону горизонта – туда, куда её направляли первые лучи солнца.       Крик, что она хранила глубоко под сердцем, вырвался наружу и расколол надменную тишину Золотых степей.

Грэй не нужно было подгонять коня. Тот мчался так быстро, как только мог, тоже истосковавшись по знойным просторам. Ноги Парва, мощные и стройные, едва касались копытами земли. Он скользил по степи подобно песчаной буре, стремительной и неукротимой. Увы, девушка понимала, что долго это не продлится: конь уставал. Он скакал добрых полдня, и попона насквозь пропиталась потом. Ещё немного, и Парв падёт. Грэй натянула поводья и плавно перешла на рысь, а затем на шаг.

Солнце клонилось к западу. Приставив ладонь козырьком ко лбу, ифритка посмотрела в небо единственным глазом: ни облака, ни птицы. Степной простор полнился покоем и тишиной, но это до поры. Кони отцовской стражи тоже были хороши. Грэй бросила поводья на луку и вытащила флягу с водой. Она отпила всего пару глотков. Позолоченная крышка слегка обжигала кончики пальцев. Девушка была привычна к жаре, однако с малолетства помнила слова отца: «Даже самый выносливый житель востока рано или поздно может лишиться последних сил. Он будет рисковать провести ночь на остывшей земле, не найдя себе подходящего укрытия, и горе ему, если он понадеется проснуться».

Слева раздался едва слышимый треск. Парв заржал и скакнул в сторону. Грэй сжала бёдрами бока животного и удержалась в седле. Она увидела, как из-под поваленного ствола акации показалась широкая голова гремучей змеи. Гадина предупреждающе смотрела на девушку и шумела погремушкой на кончике хвоста. Ифритка хмыкнула, сняла с седла кожаную плеть и щёлкнула ею в воздухе, задирая гремучку. Змея зашипела и сделала выпад, но Парв снова отскочил в сторону. Грэй похлопала боевого коня по шее и легко ударила пятками по бокам, заставив шагать дальше.

Ближе к вечеру беглянка поднялась на высокий холм, названный Курганным. С его макушки взору открывался заброшенный город. То были развалины когда-то великого Каша́я, жемчужины торгового востока. Давным-давно сотни, тысячи караванов проходили через его улицы, а на городских базарах можно было найти диковинки со всех уголков земли – от шкур снежных медведей до сладкоголосых птах с южных островов. В эпоху Великого упадка Кашай погиб – высох, искрошился и опустел, попав в клещи войны и неурожая. С запада его подтачивали стелладийцы, с востока – засуха и мор. Терзаемые бесчисленными горестями, кашайцы засыпали колодцы песком и отступили вглубь страны, оставив город на растерзание захватчикам. К злорадству проигравших, Кашай не покорился власти вражеского государства: стелладийцы быстро освободили город, поняв, что тянуть обозы в такую даль и оборонять их от вечных партизанских атак попросту невыгодно.