Елена Змеева – И пусть мир горит (страница 11)

– Ай, твою мать! – тихо выругалась она, споткнувшись о загнутый угол ковра. – Не видно не зги… Вы поспеваете?

В помещении царил мрак. Молочная луна не жалела лучей, но те едва пробивались сквозь прорехи в занавесях на оконных проёмах. Голубоватое свечение выхватывало из мрака лишь очертания длинных скамей, пу́гала высоких подсвечников да громоздкий стол в дальнем конце помещения.

Ладонь согрело касание. Они ступали практически на ощупь, скользя руками по резным спинкам скамей.

– Нам туда? Ох, не видно ни зги… Мы зажжём огни, красавец-отец?

Вот и алтарь. На узкой столешнице расставлены толстые восковые свечи, скрутки из болиголова, дурмана и жимолости, глиняные плошки для даров и каменный человечек. Его контуры почти сливались с мглой, но Юджен видел идола так же ясно, как днём. Некий мастер вытесал из блестящего агата фигурку мужчины, распростёртого на земле и будто прибитого к ней троетёсами[2]. Неизвестный умелец кошенилью нанёс на плечи человечка две отметины, очертил алым глаза и прорисовал руну «спасение» на широкой груди идола.

Джесси уткнулась в алтарь и развернулась навстречу одарённому. Луна подсветила её лик, на котором смешивались жадность, интерес и страх темноты, страх неизвестного, присущий девушкам её ремесла – как, впрочем, и многим другим людям.

– Ты боишься, – проговорил Юджен. – Хочешь назад?

Проститутка покачала головой, и он протянул руки, словно хотел погладить бедняжку по щеке.

Но вместо этого ладони Юджена упали на тонкую шею и изо всех сил сдавили – так, что обрывок последнего вздоха Джесси обратился жутким, полным изумления всхлипом. Она забилась, как кролик в силках, и ударилась крестцом о столешницу; звон глиняных черепков по полу расколол тишину. Ноготки впились глубоко в ледяные руки юноши, царапая, разрывая складки на фалангах. Костяной Ремесленник сумел вовремя распознать уловку девушки и увернулся от удара коленом в пах. В ответ он лишь крепче сжал тиски и пнул её в голень; на разодранные костяшки закапали слёзы.

Проповедник быстро потерял счёт времени. Он давил, давил и смотрел, как мгновения вытекают через широко открытый рот Джесси вместе с последними каплями её сознания. Плечи ныли от напряжения, кисти – от многочисленных ранок, но он не издал ни звука. Юджен знал, что тени за его спиной наблюдали, а одна из них, остро пахнущая псиной, пялилась пристальнее прочих. Он знал, что бог тоже смотрит, пусть и не слышал голоса в голове с того самого момента, когда поднял костяной таран. «Увидь меня! Гордись мной!», – стучало под теменем, а на висках от напряжения вздулись вены.

Под подушечками больших пальцев что-то хрустнуло. Джесси перестала бороться и обмякла. Юноша перехватил бессознательное тело под мышки и опрокинул на алтарь, сметая с него травы, воск и остатки ритуальной утвари. Лишь идола успел подловить, бережно положив над плечом проститутки. Медовые волны омыли ноги человечка, а намалёванные красным глаза уставились на Юджена, как если бы были воистину зрячими.

Тени за спиной ожили и пришли в движение. Стены зала отразили отблески искр от десятка огнив. Верные обступили стол и заполонили пространство пульсацией свечных огоньков, но остановились на почтительном расстоянии. Сейчас близко к Юджену имела право находиться только Омма. Она и встала по левую руку, перебив сладкий аромат душком пёсьей шерсти.

– Вместе? – шепнула она. – Прошу.

– Хорошо. Я не против.

Юджен расправил полы рясы, нашёл потайной карман. В руку сам собой скользнул костяной нож. Юноша разрезал блузу и явил взорам бархатистую грудь девушки. Ладонь случайно мазнула по мягкой округлости, и Ремесленник отдёрнул её, поморщившись; он брезговал похоти и желал отнестись к Джесси уважительно. Отняв шанс на жизнь, он мог подарить достоинство. Да, мог. Его волей эта проститутка должна была стать чем-то большим, чем бренная плоть и кости.

Шершавая рукоять ножа ласкала линии на ладони, когда он наносил под ключицами Джесси четыре простых руны: «дарение», «жизнь», «слух» и «голос». Девушка стонала, не приходя в сознание. Омма ссутулилась и осмотрела письмена, затем добавила от себя сложный став «надежда на благосклонность». Юджен не спорил и доверил женщине правильность начертания: коренная северянка Омма в совершенстве владела древним языком и письменностью Хизара, использовавшимися до вознесения старых богов. Наконец она помогла соратнику расшнуровать правый рукав и оголила запястье.

Знак Разрушения уже начал выцветать; бугры шрамов затянулись и побелели, татуировка расплылась, но всё ещё делала чёткими кольцо и три противостоящих центру шипа, символизирующих борьбу с навязанным миропорядком. Юноша высвободился из хватки Волчицы и поднёс лезвие к коже; пришлось закусить губу, когда блёклые линии превратились в борозды, быстро наполнявшиеся кровью.

«Больно! Сволочь, как же больно!», – кричало всё его существо. В сознании одинаково громко кричали стыд от плотской слабости и восхищение собственной волей. Жидкие рубины пролились на руны и смешались с натёкшими лужицами; они превращались в ручейки, что стекали между грудей и устремлялись к впалому животу.

– Вверяем тебе свою волю, спаситель, – молвил Юджен.

Тени вторили ему; некоторые, включая Волчицу, говорили на полузабытом языке пращуров.

– Вверяем тебе разум и сердца, Сильный. Жизнь и смерть в наших телах. Порядок и хаос в душах, – негромкий голос эхом отскакивал от пола и потолка. – Память об ушедших поколениях и чаяния о грядущих младенцах. Всё – во имя твоё, Разрушение.

– И пусть мир горит, – прорычала Омма.

– Пусть мир горит, – отозвались верные.

– Избавь нас от пути паразитов. Избавь от оков и условностей. Даруй возможность застать рождение новых богов. Даруй свободу слышать рокот древней магии. Даруй нам руки, чтобы свергнуть наследие тиранов. В пепле старого миропорядка да взрастёт обитель свободы.

– И пусть мир горит!

– Отдаю часть себя, дабы слышать волю твою, – сказав это, Юджен расчувствовался и прокусил губу. – И следовать пути твоему.

Отблески свечей отражались в зрачках Оммы. Она кивнула и занесла нож.

Момент, когда лезвие прервало хрупкую жизнь Джесси, наверняка ощутил каждый из последователей Разрушения. Юджен весь покрылся холодным потом, его затрясло, будто на пронзающем зимнем ветру. Под носом стало влажно, и он утёрся рукавом. Кровь потекла и из ноздрей Оммы. Она облизнулась и в предвкушении оскалила зубы.

«Откровения хотели, верные?»

Юджен зажмурился и отдал всего себя во власть бога. Он слушал внимательно, не задавая вопросов, ибо ценил важность тех слов. Преступным было бы перебивать. Глупо – спорить. Предательски – сомневаться в том, что он правильно поймёт указания.

Вскоре шёпот в голове сошёл на нет. Проповедник в изнеможении облокотился на алтарь и сперва перевёл дух, а лишь потом обратился к пастве:

– Омма остаётся здесь. Вместе с верными она восстанавливает снабжение и зачищает леса от смесков. Хельтцы должны чувствовать себя в безопасности. Когда придёт время, – среди державших свечи теней юноша выделил ригцев и склонил голову в знак почтения. – Соберите горожан и назначьте лорда-градоправителя из любого древнего рода. Уважаемый Эге́р, я бы выбрал вас.

Тень поклонилась.

– А что Соверин?

– Возьмите его в городской совет, – Юджен пожал плечом. – Неплохо бы показать, что в Норхизар найдётся место каждому, даже бывшему ставленнику Фредерада. Лишь бы только он был готов служить народу и молился спасителю.

– Ты нас покинешь, – Омма вытерла нож о штанину и уставилась на соратника. – Кто тогда возглавит храм?

– Уважаемый Ма́ккен и его сыновья наденут сутаны и будут вести хельтцев по пути Разрушения. Я полностью доверяю вам продолжить то, что начато, – он обратил взор к другому силуэту: приземистому мужчине в длинном меховом плаще. – Восстановить святилища, искоренить ересь старого миропорядка. Возражений нет, надеюсь?

– Это честь для моего рода, – произнёс Маккен.

– Благодарю, – Юджен выпрямился и с негодованием отметил дрожь в коленках. – Объявим это на следующей – моей последней в Хельте – проповеди. В ту же ночь я выдвигаюсь в Гурим, там… ждут.

Когда верные разошлись, Омма проговорила:

– Высоко поднялся малец из Рига. А ты правда считаешь, что он ценит тебя превыше остальных?

– Я не думаю, я знаю.

Волчица положила тяжёлые руки ему на плечи и, казалось, было готова стиснуть их до хруста, но переборола себя. Вместо этого заключила Юджена в объятия, настолько неподходящие ситуации, что становилось дурно.

– Такой юный и такой самоуверенный, – низкий голос вибрировал, точно рык дикого зверя. – Уверен, что справился бы без меня?

– Да, Омма.

– Это я помогла тебе загнать ту рыжую стерву. Если бы не мой волк, ифритку бы растерзали ещё в Кашае.

– Награду за то, что оберегала её след до самой Мирны, ты получила. За тобой весь Хельт и его окрестности.

– Мне нахрен не нужен Хельт, Юджен, – она усмехнулась. – Пусть правит Эгер или Маккен, плевать. Не хочу власти, пусть и имею кровное на неё право.

– Ваша светлость капризничать изволит? – проповедник грубо оттолкнул её. – У тебя дар, сила, благоволение господина. Чего до меня докопалась, а?

– Хочу твоего личного «спасибо».

– Мало тебе благодарности от народа и бога?

– Мало, – влажный оскал блеснул в тусклом свете.