Елена Змеева – Безупречная тирания (страница 1)
Елена Змеева
Безупречная тирания
Пролог
A caelo usque ad centrum.
(лат. «От небес до центра Земли»)
Священная Римская империя, 974 год от Рождества Христова.
Поздняя соловьиная трель пронзила сумерки и, казалось, весь необъятный Шварцвальд разбился на осколки.
Лес за деревушкой Бла́убах укутал серебристый туман, воздух напитался влагой и ароматами хвои, пыльцы и дерзких июньских цветов. Стройные ряды буков и елей теснили друг друга, цеплялись руками-ветвями, слушали птичью балладу и чуть заметно покачивались ей в такт. Вот только чем гуще становилась мерцающая дымка, тем плотнее была стена из стволов и страшнее — звериная тропа, петлявшая у корней. Глухие заросли папоротников наступали на неё, скрывали от глаз. Отбрасываемые ими тени напоминали когтистые лапы, что тянулись к подолу в стремлении утянуть. Сбить с пути и заманить в сердце бурелома, туда, где скрывается ведьма — та самая карга-людоедка из басенки, которую маленькой Гре́тель рассказывала покойная матушка.
Ох и давно это было! Но девушка как сейчас помнила долгие зимние вечера, когда они с братцем Ге́нзелем задирали худое одеяло до самых ноздрей, слушая сказки. Мама, в неизменном чепце и засаленном фартуке, стояла на коленях близ их кровати и низким, грудным голосом бормотала слова этой истории — страшные и интересные одновременно. Лучина светила тускло, и лицо матери делалось сплошь чёрным, оттого оно столь скверно отпечаталось в памяти пастушки. Резкое уханье совы, что пронеслась прямо над головою, заставило подскочить и вспомнить пронзительный чахоточный кашель. Им, а не «жили вместе долго и счастливо», кончалась каждая история.
Девушка оправила шаль, соскользнувшую с плеча, и ускорила шаг. Когтистые тени да шёлковые травы скрадывали стук деревянных башмачков, и хорошо. Ей не хотелось спугнуть соловья, затмить нежный свист несмелой дробью — равно как и запахи лесные, столь отличающиеся от тех, что царили в деревне. Словно украдкой, она откусила от подсохшего ржаного ломтя и ругнулась про себя, увидев, как сильно тот крошится на тропинку. А вдруг запах выпечки привлечёт вепря? Гретель упрятала надкусанный ломоть в передник, оглянулась по сторонам. Ах, она почти добралась!
Вот же разбитая молнией сосна с выгоревшим дотла нутром, их с Хорстом ориентир. Тропка исчезала в десяти шагах от неё, вот только это уже было неважно. «Повернуть налево и идти в горку, не сворачивая, покуда не приметишь просвет меж молодых ёлок — тех, что мне по грудь, — жарко шептал возлюбленный. — Там-то и опушка будет. Наша, потайная».
Каблук зацепил оплетённый травами камень, и соловей умолк. Деревья укоризненно качнулись, и девица, всхлипнув, поспешила к поляне — срываясь на бег. Ржаная краюшка выскользнула из передника и рассыпалась крошевом, но Гретель почувствовала только мимолётную досаду. Сердце колотил страх темноты, сгущающейся по бокам. Кроны здешней чащобы смыкались плотно, придерживая трепет первых звёзд лишь для себя. С губ сорвался сдавленный всхлип, когда бедняжка прошмыгнула мимо двух пушистых елей, сверкающих каплями вечерней росы. Влажная лапа погладила щёку и осела кляксой на плече, шаль сбилась и едва не упала на землю. Гретель опомнилась и подхватила тряпицу. Девица выскочила на поляну, сделала несколько суматошных шагов и выдохнула счастливо, завидев перед собой крепкий стан Хорста.
Парень вскрикнул, но не обронил и слова — объятия пастушки сдавили его с силой, которую едва ли можно было ожидать от такой тростинки.
— Хорст, дорогой… — невнятно сказала она и оторвалась от груди возлюбленного.
Взгляд мазнул по деревянному крестику, висевшему на грубом шнурке, и заплутал в чертах подмастерья кузнеца. Лесные тени не мешали Гретель любоваться могучим размахом плеч, широкими скулами и подбородком с ямочкой; она и в кромешной темноте могла вообразить каждую его щетинку, каждую искру в глазах, что на других смотрели сурово, неприветливо, а на неё одну — с нежностью и снисхождением. Девки со всей деревни Блаубах шипели на пастушку, словно змеи, досадуя, что самый видный парень в поселении выбрал её. Именно Гретель, не Марту или Лизу, он одарил цветочным венком на празднике весны. И ворковать тайком ото всех сбежала она — как бы боязно ни было, каких бы розг ни сулил строгий папаша.
— Ты что же, из пугливых? — поддразнил Хорст.
— Нет же!
— Так и скажи, если страшно выходить за ограду. В следующий раз позову на сеновал.
— Дурак, — Гретель ударила кулачком чуть ниже крестика, не сильно — так, для острастки. — Тут темно… Найдём ли мы дорогу обратно?
— Глянь наверх, — он ухватил её подбородок и вздёрнул так, чтобы можно было рассмотреть небо над поляной.
Чёрная пелена прорезалась хладными огнями. Они дрожали, точно подвешенные на нитках, и чем больше разгорались — тем светлее становилось в лесном тайнике.
— Тут на днях заходил ко мне Альберт, ну тот, что возит свинину в монастырь. Зенки навыкате, руки трясутся, представляешь? — парень отпустил Гретель, и она отстранилась. — И болтает, мол, этой ночью небо полыхнёт, и звёзды падут на грешную землю.
— Что за глупости!
— Вот и я ему о том же. Говорю: «Ты, братец, никак с возу рухнул и башкой ударился». А он всё — падут, так настоятель Андреас сказал…
— Что за чертовщина, — пастушка спешно перекрестилась. — Страсти какие, любимый, зачем ты всё это мне рассказываешь? Тут и так совы да тени клыкастые!
— Не пугаю я тебя, — ухмыльнулся парень. — Толкую о том, что подслушал трусливый Альб. А подслушал он, как оказалось, занятное. Настоятель-то наш втайне мудрецом заделался да над облаками глядит, не иначе как Господа Бога и ангелов Его воочию ищет. Да, грешно, — одобрил он хмыканье милой да смурное её покачивание головой. — Но бормотал он, что светила небесные порой падают и блестят, как камни на тиаре самого Папы.
— А ты будто видел её, эту тиару.
— Смеёшься? Ну смейся. Не видел, конечно, да то неважно. Важно, что старик Андреас уверен: этой ночью над лесом будет дивно сверкать. А потому не на сеновал я тащил тебя, а сюда: полюбоваться чудом.
Гретель улыбнулась и невольно подняла взор. А ведь и правда — драгоценные каменья…
— Глаза твои искрятся, — вдруг прошептал Хорст. — Ну, прямо как они.
Любимый сорвал жаркий поцелуй, не первый и не последний, и прижал пастушку к себе. Гретель словно взлетела и ощутила почву под ногами лишь тогда, когда широкие мужские ладони скользнули по талии и забежали на шею, поддели пальцами воротник и вздыбили кожу мурашками.
Оторваться друг от друга было непросто. Молодые кое-как отдышались и, взявшись за руки, отошли от кромки леса. Там, почти в центре опушки, расположился ребристый обломок скалы, стёсанный ветрами. Дневное тепло согрело его поверхность, вот только шаль всё равно пришлось подстелить.
— Глянь-ка, — Гретель ткнула в кроны. — Кажется, его святейшество был прав.
Первый «камешек» сорвался с места и, прочертив дугу, скрылся за стеной буковой чащи. А следом ещё один, и ещё… Звёзды падали нечасто. Не как губительный град или капли с крыши после дождя, но точно если бы некий шкодник кидал их на спор, мол, смотри, как далеко и размашисто я могу! Зрелище это наполнило душу благоговением, и пастушка мечтательно склонила голову на плечо подмастерья. Вот ведь девки обзавидуются. Хорст-то её не простой мужлан, смыслит в красоте не хуже иного вельможи!
«Оттого меня среди вас и выбрал», — на языке вертелись дерзости, что так хотелось высказать всем в лицо. — «Стану его женой и помогу освободиться от затянувшейся службы при старом мастере. А там заживём, деток заведём…»
Высоко-высоко над головами вспыхнуло, как если бы в лицо засветило солнечным зайчиком. Одна из небесных жемчужин окуталась дымкой и устремилась вниз, рисуя за собой диковинный след. Падение её отличалось от остальных и навевало смутное беспокойство.
— Хорст…
— Иди сюда, — хрипло молвил он и заслонил целый мир своей широкой, натруженной спиной.
Они скатились за землю, переплетясь руками и мыслями. Однако мху не дано было стать им постелью, а валуну — укрытием от очей господних. Парень только и успел, что ослабить тесёмки на рубахе пастушки и приручить её дрожь добрым словом, как поляну озарила вспышка куда более яркая, чем та, что тревожила Гретель. Он скатился с милой и вскочил на ноги, не подав той руки; девица заворчала и поднялась сама, не понимая, что ощущает: разочарование или куда более уместный стыд.
Светало. Вот только до первых петухов было ещё очень, очень много времени…
Уши заполнил гул сродни тому, что издают осы в растревоженном улье. С каждым биением сердца он усиливался — и ближе становилась падающая с небосвода звезда, залившая белизной всю округу. Влюблённые прижались друг к дружке и зажмурились, понимая: от такого не убежать. Скорость неземного самоцвета была слишком велика.
— Хорст! — не стерпев, вскрикнула Гретель, и в следующий миг земля содрогнулась.
Парочка не устояла на ногах. Упав, девушка всем телом ощутила волну, что прошла под почвой и, казалось, сдвинула с места обломок скалы, на котором всё ещё лежала худенькая шаль. Деревья зашумели, внезапный порыв ураганного ветра прижал к земле и выдавил слёзы. Пастушка готова была взвыть от страха и молить Богородицу о защите, но слова не шли с языка. Хорошо, что Хорст, тёплый, могучий Хорст был рядом: сжал её в охапку и вдавил лицом в кочку, пряча от непонятной угрозы.