Елена Воздвиженская – Вечорница. Часть 3 (страница 6)

– Ну, какие же вы! – восхитилась Катя, – Горжусь вами. Всё успеваете, и дело идёт, и дочку родили.

– И вы родите, обязательно, – уверила подругу Надя, – Вот даже не сомневайся. И будет у вас мальчик, как в открытой книге это вижу.

– Был уже у нас мальчик, – вздохнула Катя.

– Не был. А есть, – ответила Надя, – Что значит – был? Оттого, что он ушёл, он не перестал быть вашим сыном. Просто он теперь живёт не с вами, понимаешь? Это, как если бы ему исполнилось восемнадцать, и он съехал от вас, чтобы жить отдельно. Но при этом он тебя видит, слышит, помогает тебе.

– Я не думала об этом в таком ключе, – приподнялась на локте Катя, – Даже психолог мне такого не говорил.

– Психолог, – Надя снова хотела было сказать что-то про город, и всё, что она о нём думает, но махнула рукой, – Жарко, мочи нет. И как ты там наверху терпишь?

– Мне хорошо. Я люблю жар.

– Ну, так у тебя всю жизнь руки и ноги, как у покойника были – ледяные, в гроб теплее кладут, – отрезала Надя.

– Надя-я-я, ты как всегда, – Катя расхохоталась, – Вот за что я тебя и обожаю, дорогая ты моя, подруженька.

– Я в предбанник, подышать. Ты тут Сахару развела, я сейчас в верблюда превращусь, – поднялась с лавки Надя.

Едва она вышла, Катя поднялась с полка.

– А я, пожалуй, ещё добавлю парку, – пробормотала она, беря в руки деревянный ковш с длинной ручкой, и зачерпывая из шайки, из которой торчал пук душистых трав.

Шагнув к каменке, Катя плеснула на раскалённые камни отваром и те громко зашипели, затрещали, заговорили, испуская горячий пар. Всё кругом поплыло, как в тумане, очертания лавок, тазов и печи стали похожи на причудливых живых существ, затаившихся в тумане. Катя вернулась на полок и прилегла, закрыв блаженно глаза. Пахло летом – жарким полднем, в котором слышны ароматы медовых трав с лугов, лёгким ветерком с реки, и даже будто бы слышалось ленивое жужжание шмелей, перелетающих с одного сиреневого цветка клевера на другой. И то ли Катя задремала, погрузившись в эту негу, то ли и вправду, но послышалось ей, как хлопнула дверь.

– Надя, попарь меня немножко своим хвалёным дубовым веничком, да мыться начнём, – попросила Катя подругу, не открывая глаз.

В ответ раздалось невнятное бормотание, но Катя не обратила на это внимания. По спине и ногам скользнули влажные листья веника, пробежались вниз, тихонько прихлопнув в конце, у самых стоп. Затем вновь – но теперь уже прихлопнули повыше, возле коленей. А в третий раз веник, мягко спустившись по телу, со шлепком опустился на Катино мягкое место. Катя удивилась, но промолчала, зная свою подругу, которая любила отпускать шуточки. Когда ударили во второй раз, уже сильнее, Катя нахмурилась:

– Надь, ну не смешно. Больно же.

А когда мокрые ветки ударили её в третий раз, уже со всей силы, она взвизгнула и подскочила, но тут же пребольно ударилась затылком об потолок, забыв, что лежит на полке.

– Ах, ты ж, что б тебя, – Катя схватилась за голову и открыла глаза – кругом стоял белый пар, в котором проглядывался лишь смутный силуэт с веником в руке.

– Надя, хватит уже дурить, я из-за тебя шишку вон набила, – выговорила подруге Катя, как вдруг град ударов посыпался на неё без какой-либо малейшей передышки.

Катя взмахнула руками, и хотела было вскрикнуть, но раздалось шипение, кто-то плеснул на каменку полный ковш, и воздух вокруг запылал жаром, как в преисподней, рот тут же обожгло волной, и Катя быстро сомкнула губы и замычала, размахивая руками. Веник же всё взлетал и взлетал без устали, опускаясь то тут, то там на Катины ноги, плечи и спину, не давая рассмотреть хоть что-то или вздохнуть свободно.

– Да что ты творишь? – кое-как вымолвила Катя, пытаясь закрыться от лавины ударов.

Внезапно послышался едкий, визгливый смех и Катя с ужасом увидела, как из белой, плотной пелены пара к ней протянулась костлявая, тонкая рука с длинными пальцами, что заканчивались острыми коготками, и ухватилась за кулон, что висел на Катиной шее. Пальцы крепко сжали жёлудь, который Катя как-то позабыла снять и оставить в предбаннике, и потянула на себя. Кожаный шнурок больно врезался в шею.

– Это не Надя, – в ужасе подумала Катя, – Но кто же это? И где Надюха? Ведь в предбаннике холодно.

Тут же в памяти вспыли бабушкины рассказы про Банницу да Обдериху, что любят снимать кожу или ошпаривать кипятком нерадивых граждан. Да только она, Катя, ничего не нарушала, чтобы эти две барышни могли бы на неё осерчать. И тут память услужливо подсказала ей и ещё один образ той, кто не прочь попариться в баньке – Шишига! Та, что обитает на холодных, мрачных топях, и приходится Кикиморе родной сестрицей. Любит она подобраться в промозглые, дождливые осенние вечера, когда опускаются сумерки, поближе к человеческому жилью, да погреть озябшие косточки в жаркой баньке.

– Отда-а-а-ай, – раздался над ухом скрипучий голос, и шнурок потянули сильнее.

Катю вдруг взяла злость, и она, нащупав рукою второй веник, что лежал до того у неё под головой на лавке, схватила его и наотмашь ударила перед собой. Кто-то взвизгнул, резко и пискляво, и отпустил кулон.

– Ага! – обрадовалась Катя, – Не нравится? На тебе, получай!

И она с удвоенной силой принялась размахивать веником направо и налево. Пар отчего-то всё не рассеивался, и поэтому Катя так и не могла разглядеть того, кто нападал на неё. Костлявые ручонки вновь потянулись к её шее, подскочив сбоку, но Катя к тому времени уже успела ухватить ковш и треснула по ним, что есть силы. Что-то большое и чёрное кубарем скатилось с лавки, но до того успело-таки сорвать с Катиной шеи заветный жёлудь, затем прокатилось до двери и толкнуло её, что есть силы. Однако же дверь не отворилась. Существо жалобно захныкало и заскреблось по дереву своими длинными острыми когтями, дверь не поддавалась, град ударов посыпался на несчастную дверь, и тут в баню влетела Надя, споткнувшись о неизвестного гостя, перелетела через него и упала со стуком на колени. Грязно выругавшись непечатными словами, Надя поднялась и тут же кинулась к Кате:

– Как ты? Что тут творится?

– Это я тебя хотела спросить, – приходя в себя, выдохнула Катя, – Меня тут чуть было не запарили до смерти.

– Дверь заклинило, я никак не могла открыть её, кричу-кричу тебе, а ты не отзываешься, я уж за Колькой бежать хотела, а тут дверь сама открылась, а из неё это – чёрное, в рванине. Как бомж какой-то. У нас тут таких и не водится.

Катя посмотрела на подругу, та вся посинела от холода и дрожала. Катя же напротив, раскраснелась, и только что пар не валил из её ушей.

– Ой, Надя, тебе согреться надо, а я пока в предбанник выйду, остыну.

– Да кто это был-то? Ты цела?

– Цела. Я думаю, Шишига это.

– Кто-о-о?

– Шишига. Кикимора болотная.

– Ты чего, перепарилась что ли? – Надя с беспокойством воззрилась на подругу.

– Да нет, правда, на неё похоже. Мне бабушка рассказывала.

– И что ей надо было?

– Кулон.

– Куло-о-он?

– Да. Жёлудь обычный, вот, на шее у меня висел.

Надька округлила глаза:

– Точно висел, помню, я ещё подумала, чего это Катька жёлудь нацепила? Ну, да мало ли какая на вас городских блажь нападёт.

– Да это обычный жёлудь. Мне его Лоскутница подарила.

Надькины глаза стали ещё больше, и она покосилась на подругу:

– Святые угодники, ну ты точно парку лишнего дала.

– Шишига-то унесла его, – рассеянно сказала Катя, – Ну, да что ж теперь. Идём домой, что ли? Или погреешься?

– Да очень хотелось бы после такого, – отмахнулась Надя, – Идём в дом.

Выходя из бани и наступив на порог, Катя ойкнула, наклонилась, и увидела под ногою свой кулон.

– Ой, жёлудь, – она подняла его и удивлённо поглядела на подругу, – Не унесла всё ж таки.

– М-да, – протянула Надя, – А жёлудь-то непростой, видимо, раз уж он ей понадобился.

Они вышли из бани, и пошли по тропке к дому, звёздное небо раскинулось над ними, и прохладный воздух освежил лицо.

– Вот тебе и сходили в баньку, – пробормотала Надя себе под нос.

Шептуха

Раскинув руки, Катя шла, словно воздушная гимнастка, по тонкой ниточке, сотканной из лунного света, балансируя, чтобы не свалиться вниз, в непроглядную бездонную пропасть. Ниточка держалась с одной стороны за что-то большое и тёмное, а впереди привязана была к яркой белой звезде. Катя знала, что ей непременно нужно пройти по этой ниточке до конца, зачем, она не знала, но непременно нужно. Она устремила свой взгляд на звезду, что сияла и лучилась неземным светом, манила её к себе. Там ждёт её нечто чудесное. Сзади вдруг дёрнули за ниточку, она закачалась, затряслась, и Катя чуть было не оступилась. Она замахала руками, но удержалась. В тот же миг за её спиной раздался ехидный смешок и ниточку затрясли из стороны в сторону так, что Катя потеряла равновесие, полетела в бездну и… проснулась.

В окно светило тусклое осеннее солнце. Наступило то время года, когда утро похоже на вечер, а вечер на утро, и сложно было отличить одно от другого. Бледный рассвет перетекал в такой же бесцветный, пастельный день, окрашенный мрачными красками, а день – в унылые, серые сумерки, которые гаснут и становятся ночью. Катя села на постели, потёрла рукою лоб, приходя в себя после ночного кошмара. Какой странный сон, к чему бы он? Она бросила взгляд на ходики, уже почти семь. Скоро начнётся рабочий день. Надо подниматься. Катя притронулась к кулону на шее, тому самому жёлудю, подаренному Лоскутницей, она так и носила его теперь, не снимая, он нравился ей, словно успокаивал, дарил некую уверенность. Она погладила гладкий, округлый предмет, улыбнулась.