Елена Воздвиженская – Вечорница. Часть 3 (страница 8)

– Пронесло, – выдохнула Катя, и заторопилась через луг к деревне.

Ведьмина бутыль

Дима в выходные всё-таки заявился. И привёз с собой городскую суету. Удивительно, как Катя уже успела отвыкнуть от неё за какую-то неделю. А ещё вытащил из машины целую коробку, наполненную всяческой провизией, собранной матерью.

– Это вот, мама с бабой Улей тебе велели передать, – сказал он, занеся коробку в дом и водрузив её на стол.

Катя закатила глаза:

– Они что думают, что я здесь голодаю?

– Похоже, что так и есть, – Дима оглядел жену, – Похудела…

– Не выдумывай, Дим, расскажи лучше, как у тебя дела, а я сейчас чайник поставлю.

После чая, Дима вызвался прибрать двор и подправить полок в бане.

– Что-то он покосился, ещё задумаешь попариться, и рухнешь. А ты одна. И будешь там лежать со сломанной ногой, пока… Поехали-ка домой! – заявил он.

– Да ты мастер накрутить себя, – развела руки в стороны Катя, – Это ж надо что-то там придумать, самому в это поверить и ещё пытаться убедить другого.

– Катя, вот чего ты сюда уехала? – Дима подошёл к ней, – У меня все спрашивают, где жена, а я не знаю, что сказать. Что она в деревню сбежала?

– А почему бы и нет? Так и скажи – пока живёт в деревне, работает на дистанте. Что такого?

– Да то, что это ненормально.

– По твоему нормально – пить горстями таблетки, назначенные психиатром, которые к тому же даже не помогают, а лишь превращают меня в унылое… хм, сам знаешь что?

– А здесь тебе станет легче, по-твоему?

– Уже стало, Дима, уже.

– Значит, тебе без меня лучше, так выходит?

Катя вздохнула:

– Дима, когда ты стал таким? Не понимаю.

– Каким – таким? – Дима явно начинал злиться.

– Вот таким мастером всё перевернуть и найти негативный подтекст там, где его даже и не было? Про тебя и речи не шло. Я лишь сказала, что – да, мне действительно намного полегчало здесь. Я не знаю, с чем это связано. Может быть банальная смена обстановки, может быть само место – этот дом, с которым у меня ассоциируется всё самое светлое и доброе, лечит меня, а возможно воздух здесь целебный, как в санатории. А ещё здесь нет той городской суеты, которая заставляет всё время находиться в состоянии вечного напряжения и чувства того, что ты ничего не успеваешь и надо ещё ускориться, и ещё, и ещё, и в голове так и пульсирует табло: «Быстрее! Срочно! Скорее!». И ты в итоге превращаешься в задёрганного психа. А здесь… Дим, я вчера целый час просто наблюдала за тем, как паук возле сарая латает свою паутину, которую я нечаянно оборвала поленом, когда брала дрова для печи.

Катя улыбнулась:

– Мне так стыдно было перед ним. Малютка, он старался, плёл, и тут пришла огромная неуклюжая тётка и одним движением уничтожила все плоды его многочасового труда. Но, ты знаешь, он молодчина. Он за этот час, что я за ним наблюдала, полностью починил паутину и залатал все прорехи!

Дима улыбнулся:

– Вот она, моя прежняя Катюшка.

– Поэтому я и здесь, Дима, понимаешь? – Катя взяла его руки в свои, – Я не от тебя убежала, не от родителей, я просто хочу побыть в этом доме, чтобы вылечить свою душу, потому что здесь она оживает.

– Ну, ты к зиме-то хоть вернёшься домой? – Дима прикоснулся губами к волосам жены, – Я же скучаю без тебя.

– Конечно. Наверное. Я не знаю, – честно ответила Катя.

Дима отстранил её от себя, заглянул в её глаза:

– Катя!

– Дима, давай пока закончим этот разговор, а не то снова поссоримся.

Дима вздохнул, взял в руки молоток деда Семёна, и продолжил ремонт.

– Тогда пообещай мне хотя бы в баню одна не ходить. Надюху вон зови или сама лучше к ним ходи, если они не против.

– Хорошо, не беспокойся об этом, – ответила Катя.

Когда муж уехал, она принялась разбирать коробку. Чего тут только не было. Мама, видно, полагает, что она уехала на какую-то таёжную заимку, где на сто километров в округе ни одной живой души и насобирала ей всяческих солений, варений, мяса, крупы и прочей провизии. Катя распределила всё это по полкам шкафа и в старенький холодильник, что ворчал в углу. А на самом дне коробки лежал маленький свёрточек – обычная газета обвязанная ниточкой, сбоку к которому был приткнут клочок бумажки, а на нём бабушкиным почерком подписано «От бабы Ули».

– Интересно, – подумала Катя, – Что это там?

Она вынула свёрток – тяжёленький. Разрезала нетерпеливо нитку и развернула газету. Внутри оказался свёрнутый вчетверо тетрадный лист и небольшая бутылочка тёмно-зелёного стекла, помещающаяся в ладони. Катя подержала её в руке – округлая, приятная, довольно увесистая – что в ней? Почему-то хотелось держать её, рассматривать, изучать, словно от неё исходило какое-то тепло и энергия. Катя подошла к окну, чтобы в тусклом свете осенних сумерек рассмотреть вещицу как следует. Толстое зелёное стекло, за которым что-то проглядывается, Катя поднесла бутылочку к глазам – какая занятная! Внутри оказались: сухие веточки полыни; небольшие камушки; несколько блестящих иголок; пара крохотных сосновых шишек и хвойных игл; корявая веточка, обмотанная красной и чёрной шерстяной нитью; несколько горошин чёрного душистого перца (вот чудно!); ягоды рябины; соль и мох; пёрышко птицы; сухие лепестки каких-то цветов – Кате показалось, что это цикорий, шиповник и календула – жёлтые яркие соцветия пижмы и три уголька. Горлышко бутылки было плотно запечатано пробкой, сделанной из кусочка круглой ветки, идеально подходящей по размеру, обмотано красной шерстяной нитью и поверху залито воском, который стекал по стенкам бутылочки вниз.

– Ну и чудеса-а-а-а, – протянула Катя, – Это что ещё за ведьмина бутыль?

Сказав это с шуткой, она тут же осеклась и прикусила губу. А что если так и есть? Иначе, зачем бы бабушке заниматься какой-то ерундой? Да и как она вообще собрала это всё, она ведь даже не выходит из дома, только посидеть на лавочке у подъезда, да и то редко? Катя отложила бутылочку, и взяла в руки листок. Развернув его, она узнала бабушкин почерк, стало быть, это письмо от неё. Ну-ка, ну-ка…

«Милая моя Катюшка! Тут все возмущаются и ворчат, что ты уехала в деревню, а я тебе так скажу – молодец! Сердце тебе подсказало, что надо ехать в дом. Он тебя вылечит – и душу и тело. Помяни моё слово. Мать-то увидела, что я улыбаюсь и сказала, что мы обе с ума посходили, коль я одобряю твой поступок, а я, как услыхала, что ты теперь в доме, так и радуюсь по сей день. Ты всё сделала правильно. А насчёт Димы не волнуйся. Всё образуется. Он поймёт тебя в своё время, и всё наладится. Он тебя очень любит. Просто ему сложно понять сейчас твой поступок, потому что у него нет этого чувства внутри, как у нас с с тобой. Ты знаешь, о чём я. Вспомни ту ночь в Бережках. Вспомни Ижориху… Так вот, Катюшка ты моя, сила-то она всяко проявляется, одни становятся известными знахарками и ведуньями, а другие всю жизнь свою проживают тихо и никто и знать не знает, что жил рядом с ведьмой. Она свои дела потихоньку творит, уют да покой в дом приводит, беды отводит. Такой и я была. Такой и ты теперича станешь.

Дар он приходит с кровью рода твоего, но чтобы он раскрылся нужен толчок. Можно и всю жизнь его в себе проносить, и не узнать, что он был. А у тебя он проснулся после этой беды, милая ты моя, как сыночка ты потеряла. Ты не горюй шибко, на погост часто не ходи, и дитя не тревожь, не к добру это, слёз много не лей – затопишь его слезами своими. Всё у вас будет, я знаю это. Видать, так нужно было. У меня-то дар тоже так проснулся. Когда дочка моя старшая в бане угорела. Да, Катюшка, кроме твоей мамы и дядьёв, была у нас с дедом ещё одна дочка. Старшая. Ей пять годков тогда было. Мы в тот день баню топили, да с дедом чем-то и занялись во дворе, не заметили, как Маруся в баню забежала, да, видать, играть там вздумала, и угорела. Когда мы спохватились, что её нет рядом, побежали искать, нашли, а она уже мёртвая была. Она задвижку-то в бане прикрыла. Видать, подглядела, как мы с дедом дома делаем, ну и тоже так сделала. Так-то, милая… Думаешь, я не горевала, не убивалась? Тоже мне тяжко было. Вот тогда-то и поняла я, что со мной не то что-то. Поначалу испугалась, думала – с ума схожу от горя. А после уже поняла, что к чему. Никому я про это не сказывала, людей не принимала. Но для своей семьи и себя всё умела. Ведьма я. Ты, Катюшка, слова этого не бойся. Люди его исковеркали, во зло превратили. А ведьма – это ведающая мать. Та, что знаниями обладает, даром. Ежели ты дар во благо направляешь, то нет в этом ничего дурного. Раз Бог тебе дал способности, знать так надо было. Ведь это Он тебя такой сотворил. И никогда я зла никому не делала, ни порчи какой, ничего дурного. Природа – она свята. И её только дарами я пользовалась. Когда я умру, то моя сила к тебе перейдёт. Мать твоя к этому не способна, нет в ней этого. А в тебе есть. Я тебе ведьмину бутыль сделала, ты её в изголовье поставь. Одна ты там, а время наступает тёмное. Защита это тебе. И аккуратнее там будь. Помнишь, поди, былички мои? Так всё оно из жизни ведь было, а не моими сказочками. Так что береги себя и слушай своё сердце. А дом тебе в этом поможет. Твой путь только начинается. Многое тебе ещё предстоит узнать. Целую тебя. Баба Уля.»

Катя положила листок на стол и уставилась за окно, переваривая прочитанное. Да, она всё вспомнила. И ту ночь в Бережках, и Ижориху, и то, как баба Уля сказала, что она – Катя – тоже особенная. Только почему-то она забыла про это. Видимо, так было нужно. Катя взяла бутылочку в ладонь, сжала её, потёрла подушечками пальцев.