Елена Воздвиженская – Вечорница. Часть 3 (страница 4)

Бузинный прут

Синие сумерки опустились на деревню. В домах зажглись окна. Потянуло из печных труб дымком. Катя вышла во двор, прошла в сад, не спеша побродила между старых яблонь и вишен, которые совсем разрослись, так, что и не продраться было сквозь эти заросли.

– Надо бы тут всё в Божий вид привести, – подумала Катя, – А то нехорошо совсем, уныло. У старичков всегда порядок был.

Она остановилась возле куста калины. Это был уже не куст, а целый баобаб какой-то. Катя улыбнулась, вспомнив, какие вкусные пироги с калиной и сахаром пекла баба Уля, собрав по первым заморозкам полупрозрачные, похожие на бусины, алые ягоды, просвечивающие на свет. Катя любовалась ими, смотря сквозь них, и рассматривая «сердечко» внутри.

– Бабуся, это ягоды любви! – говорила она, – Видишь, у каждой самое настоящее сердечко внутри?

– И правда, – улыбалась бабушка, – И горькие такие же, как любовь.

– Отчего это любовь горькая? – удивлялась десятилетняя Катя.

Это чувство виделось ей зефирно-сладким, воздушно-нежным, томным и непременно взаимным. Бабушка вздыхала:

– Такая уж она, любовь-то, настоящая. Красивая, манящая, да только чтобы её сберечь и укрепить, много горечи придётся пережить, много сил приложить. Но зато и полезно это для человека, как и горечь калины. Кто сумеет приобрести мудрость в отношениях, тот много для своей души сделает важного. А коли, вот как мы сейчас, в калину сахара подмешать, то бишь заботы да ласки, то и ягода улыбнётся, тоже сладкою станет, медовой.

Катя тогда не поняла смысла этих слов, послушала, пожала плечиками, но не забыла. Всё, что бабушка с дедом говорили ей, отчего-то не забывалось, а словно откладывалось в некую кладовочку в голове, а если и случалось забыть что-то, то в нужный момент жизни, когда это было действительно необходимо, всё равно немедленно всплывало в памяти, и тогда Катя поражалась мудрости и житейскому опыту своих стариков.

– Да, – Катя погладила рукой гроздь красных ягод. Теперь-то она знала истину этих слов. Настоящая любовь – горькая.

Она вздохнула, подумав про Диму. Как он там сейчас? Может быть, она поступила не как любящая жена и должна была бы быть сейчас с ним рядом? Но… ребёнка-то вынашивала она, она носила его под сердцем, и ей больнее, чем ему, а он этого не понимает, не пытается понять! Их сыночек был её частью, её плотью, её сердце качало кровь, которая питала этот плод, давая ему благодатную энергию жизни, а сейчас… Он лежит там, на погосте, рядом со своим прадедом, и вместе с ним в этом крохотном гробике лежит и часть её, Кати. Так что Диме никогда не понять, что испытывает сейчас она, и ему, конечно же, легче, и он, судит по себе и думает, чего она, Катя, так носится со своим горем? Да, это безусловно больно, но можно пережить. Вот он же сильный, он уже прошёл через все стадии: и неприятия, и отрицания, и гнева. А ей, видимо, удобна позиция жертвы, чтобы все жалели её, сочувствовали ей. Катя ощутила, как щёки её вспыхнули. Да, именно такие слова Дима и сказал ей однажды вечером на кухне, когда она вновь расплакалась, вспомнив о сыне. А ей не нужно было ничьей жалости, даже совершенно наоборот – ей хотелось, чтобы все исчезли и оставили её в покое, дав пережить в одиночку её горе, выносить его и в положенный срок избавиться, разродиться от бремени. Но ей не позволяли этого сделать, мама носилась с ней как курица, кудахча и щебеча, соседки, подруги. Поэтому Катя не выдержала и уехала сюда, в этот старый дом, где ей так тихо и покойно, и где рядом Тимофей. И она будет ходить к нему на кладбище, что бы там ни говорили глупые приметы. Потому что именно так ей легче, а свои советы пусть себе посоветуют. Катя почувствовала, как волна гнева накрывает её, как становится тяжело дышать, как закипает в груди ярость – глухая и жгучая. Чтобы не закричать во всё горло, она ухватилась руками за дощатый серый забор, впилась ногтями в полутрухлявую доску, крепко – до боли в кончиках пальцев. И вдруг, ощутила жар где-то в районе сердца. Жгло довольно сильно. Она резким движением распахнула дедову фуфайку, в которой вышла во двор, и увидела, что это жжётся её импровизированный кулон. Жёлудь, подаренный Лоскутницей. Катя, недоумевая, взяла его в ладонь и ойкнула, жёлудь был раскалённым. Ладонь обожгло, но вместе с тем, от этого прикосновения тут же стала утихать и обида в её душе. Катя ощутила внезапное облегчение и покой. Тепло – ласковое и уютное, как от русской печи – заполнило её изнутри. Стало легче дышать. Она ещё постояла, глядя на кулон, вновь взяла его в руку, но теперь он был уже лишь слегка тёплым, задумчиво покрутила жёлудь между пальцев, и, хмыкнув, тронулась дальше. Дойдя до края сада, там, где в самом дальнем его уголке, заняла своё место пышная бузина, девушка остановилась. Сейчас листья почти облетели, обнажив шероховатый ствол, покрытый белыми «зёрнышками» – устьицами, через которые дерево дышало. «В бузине черти водятся», вдруг пришли на ум слова бабушки, которая держала здесь этот куст для того, чтобы его плодами начищать до блеска самовар и кастрюли. Главное было, хорошенько сполоснуть посуду после этого, ведь красная бузина ядовита, но зато до чего же замечательно очищали её ягоды кастрюли и пузатый ведёрный самовар, как задорно и весело те начинали сверкать на солнце! Так, что можно было глядеться потом в них, как в зеркало. Катя улыбнулась, вспомнив, как она спросила как-то раз:

– Бабуся, а почему в ней черти-то водятся? Она же такая помощница, вон как чистит наши кастрюли. Да и красивая! Как в красном сарафанчике.

А бабушка и рассказала ей:

– Когда Бог чертей с неба на землю скинул, то полетели они кто куда, ноги себе переломали, поударившись о твердь земную. Ну, и кто куда упал, тот там и жить-хозяйничать стал, иные в воде, иные на суше, иные в болоте, иные и в жилище человеческом. А один чёрт в яму свалился. Да чтобы его не приметили, и насадил поверх неё куст бузины: пышный да цветистый. После уж другие черти с него подглядели, да тоже стали так делать. Так что, когда мимо бузины идёшь, никогда не знаешь – не сидят ли под нею в норе черти. А иные-то люди ещё так бают, что де Иуда вовсе не на осине удавился, а на бузине. Оттого-то и пахнет она «мертвечиною». А то ещё и вот что раньше делали, помнишь, поди, про подменыша тебе сказывала? Так вот, повитухи (а они раньше все ведуньями были), ежели видели, что младенца подменили, так несли того под куст бузины и там оставляли, а сами прятались и ждали, когда нечистые своего подкидыша заберут, а человеческое дитя назад вернут. Бузина – она вроде как посредника между миром людей и духов.

– Бабуль, а почему мы тогда её посадили тут, да ещё и посуду ей чистим?!

– Да ведь сама по себе бузина ни плохая, ни хорошая, – улыбнулась бабушка, – Вот ты сама посуди, она зла людям не приносит, а то, что доля ей такая досталась, так что теперь… этим ведь можно по-разному воспользоваться, и вред на пользу обратить, коли нужно.

– Как это?

– Да вот же, хоть и самовар почистить – уже помощь. А ещё её веточкой можно бородавки и шипицы заговорить, обвести вокруг больного места, пошептать нужные слова, а после прикопать под кустом. Через две луны болячки с тела и сойдут. Да и хвори с человека сводят на бузину, водой ночною недужного обмоют, а после ту воду под бузину выльют. Так что всё в этом мире двояко, дочка.

– Даже черти?

– Даже черти, – кивнула бабушка, – Иной раз Господь попустит им над человеком власть поиметь, а в итоге человек после той борьбы и очищается, поскорбев да ума набравшись. А как увидит Бог, что пора, что исправился тот – так и отведёт беду от человека. Так что даже и черти могут полезными быть.

Катя шибко тогда удивилась, и долго ещё потом размышляла над бабушкиными словами. Она вновь погладила ствол бузины и зачем-то, словно по наитию, сорвала одну веточку, и, забрав её с собою, зашагала к дому. Едва она вышла из сада во двор, как услышала, как в доме что-то громыхнуло. Катя нахмурилась – это ещё что такое? Она осторожно поднялась по ступеням крыльца и отворила дверь, тихо ступая, вошла в сенцы, затем в избу – никого.

– Показалось что ли? – пожала плечами Катя.

И тут вдруг дверь за её спиной с грохотом захлопнулась, свет в доме погас и началось нечто невообразимое – полетели в воздух тарелки со стола, и поленья, что лежали на полу возле печи, запрыгали стулья, задребезжали стёкла в окнах и посуда в серванте, одуревшая кукушка в ходиках принялась без передышки голосить, отсчитывая время с бешеной скоростью, большая подушка поднялась с постели, проплыла на середину избы, и с громким треском разорвалась пополам, взорвавшись ворохом перьев, которые тут же разлетелись по всей комнате. Катя едва успела пригнуться, как мимо её виска просвистело полено и, глухо ударившись о стену, упало ей под ноги. Раздался пронзительный хохот и визгливый голосок закричал:

– Обернись, обернись!

И снова хохот – мерзкий, дробный, противный. Внезапно страх сменился на гнев – как это так?! В её доме кто-то хозяйничает?! Катя сжала в руке прут, который отломила от бузины, и неистово принялась размахивать им вокруг себя, Она кружилась по комнате и кричала:

– А ну пошёл вон! Убирайся! Иди отсюда прочь!