Елена Воздвиженская – Вечорница. Часть 3 (страница 2)

А в одну из ночей ей приснился их дом. Тот, где прошло её детство. И проснувшись, она уже твёрдо знала, что вылечить её может только он – деревенский домик бабы Ули и деда Семёна. Когда она объявила о своём решении Диме, тот вытаращил глаза и сказал, что это глупо, ведь на носу зима, да и Кате нужно работать. Но она сообщила, что печку она топить умеет, а работать она с сентября как раз будет на дистанционке, в связи с новыми мерами по свалившемуся невесть откуда на мир вирусу, а интернет в деревне есть, там много молодёжи живёт. Дима озадачился, он не мог сорваться с должности инженера на своём заводе, но и отпустить Катю одну в деревню он тоже не мог. Они всё чаще стали ссориться, а в один из дней Катя, устав от ссор и непониманий, оставила на столе записку: «Дима, я люблю тебя и понимаю, что тебе тоже сейчас тяжело, но именно поэтому нам и нужно побыть вдали друг от друга и подумать о нашем будущем. Если я не уеду в этот дом, я сойду с ума. Я чувствую, что это единственный мой шанс остаться в здравом уме. Прости, я, наверное, плохая жена, но я так больше не могу. Я уезжаю. Не езди за мной, пожалуйста, и не звони. Мне нужно время».

И вот сейчас она стояла на пороге дома, который встречал её с такой нежностью и любовью, как живой человек – она ощущала это каждой клеточкой тела. Катя сбросила тяжёлую сумку на дощатый, выкрашенный коричневой краской, пол, улыбнулась и сказала:

– Ну, здравствуй, дом. Вот я и вернулась.

Лоскутница

Огонь разгорелся не сразу. Кате пришлось переложить почти всю поленницу, что была сложена в хлеву, чтобы добраться до сухих поленьев «в самой её серёдке», она набрала целую охапку, принесла в дом, и первым делом растопила печь. Но всё-таки робкие язычки пламени не торопились превратиться в жаркое марево и начать согревать сначала саму печь, а вслед за нею и дом. Они то вспыхивали, то гасли, и Катя уже исцарапала все руки колкой щепой, которую она строгала дедовым большим ножом, нарочно лежащим для того у подпечека рядом с клюкой, подкладывая её поверх комканой бумаги, а сверху, на эту лучину уже укладывая поленья. Да, всё здесь было так же, как и при дедушке. Ничего не изменилось. Катя подошла к старым ходикам, висящим на стене в передней, и завела механизм, потянув за «шишечку» свисающую на цепочке, ничего особо не ожидая. Но неожиданно стрелка на циферблате дрогнула и сделала шаг вперёд. Катя с замиранием сердца легонько качнула маятник – и тот радостно и охотно откликнулся на её движение.

– Тик-так, тик-так, – разнеслось по всей избе, и вокруг сразу же стало как-то уютнее и теплее, несмотря на то, что печка продолжала капризничать.

Катя улыбнулась, проверила время по своим наручным часикам и подвела стрелки на ходиках, установив их в нужное положение.

– Вот и славно. А теперь вернёмся к нашим дровам.

В скором времени приятная нега разлилась по дому, Катя распахнула окна. Свежий осенний воздух, напоённый ароматом поздних яблок – антоновки и аниса, влаги и пожухлой ботвы, вплыл вежливо внутрь. Да, осенний воздух он совсем не тот, что летний. Тот врывается оголтело, с хохотом, как озорной задорный мальчуган, роняя с подоконника всё, что на нём было забыто, раздувая парусами занавески, проносясь по всем комнатам, и обдавая жителей дома жаром полуденного солнца. Осенний же – входит, как воспитанный и интеллигентный пожилой джентльмен, он учтиво приподнимает шляпу, кланяется, интересуется вашим здоровьем и текущими делами, спрашивает разрешения и только затем неспешно прохаживается по всему дому, наполняя его своим терпким дорогим парфюмом, смесью тумана и болотных трав, а затем усаживается в кресло у огня и неторопливо попивает душистый травяной чай с палочкой корицы из миниатюрной чашечки. Тикали ходики – сердце старого дома – спокойными и мерными «туками». Катя закрыла окна, выветрив застоявшийся дух, и теперь тепло от большой печи окутало пространство мягкой пышной шалью.

– Хорошо-то как, – Катя вымыла пузатый зелёный чайник с васильками и поставила его на печь.

Она пощёлкала выключателем, но свет не загорелся. Странно, ведь электричество они не отключали, заключили договор и платили понемногу, чтобы в любое время в доме была электроэнергия.

– Ну, ничего, завтра схожу до председателя, а сегодня и со свечами можно переночевать.

Темноты или хулиганов Катя не боялась. Здесь всё было родным. Соседи, правда, были не все знакомые, но много оставалось и из «стареньких», так что – все кругом свои. Остаток дня Катя провела за уборкой и приготовлением незатейливого ужина из каши и пары сосисок. Наконец, застелив постель чистым бельём из шкафа, она присела на диван и выдохнула – можно жить. На телефоне высветились несколько пропущенных от Димы, Катя вздохнула, но не стала перезванивать. Не сейчас. Она отправила мужу короткое смс с текстом, «Я добралась. У меня всё хорошо», и отложила мобильный в сторону, желая насладиться этим вечером после долгой разлуки, за которую столько всего произошло. Дом тоже радовался, тихо шептал что-то, жмурился, потягивался, улыбался всеми своими морщинками, обнимал своего человека, то вдруг вздыхал и вновь редкие капли дождя слезами скатывались по стёклам окон-глаз. Дом грустил о былом, которого уже не вернуть.

Когда стемнело, Катя достала из ящика стола, где у бабушки с дедом всегда лежал «стратегический запас», свечу и зажгла её. Жёлтый круг света объял её, отгородив от тьмы. Катя, положив голову на руки, смотрела на язычок пламени и думала о жизни, вспоминалось разное: вот они с бабой Улей идут на луга – за травами; вот дед рассказывает им свои небылицы, а она слушает и верит каждому слову, и только по глазам бабушки понимает, что что-то тут не то; вот они с девчонками бегут в клуб на танцы; вот зимний день и они с дедом сквозь пургу пробираются до деревенского магазинчика…

Внезапно тишину нарушил какой-то шорох, перешедший в поскрёбывание. Катя подняла голову, прислушалась. Скребли в сенцах.

– Мыши что ли? – подумала девушка, – Ну да, зима на носу, вот они и побежали поближе к человеческому теплу. Тут тебе и уют, и пропитание.

Она налила себе чаю и глянула на часы, ого, скоро уже девять вечера, как незаметно пролетело время за воспоминаниями. Скоро можно и спать ложиться, чего зря сидеть без света. В дверь, ведущую из сеней в избу, вдруг постучали – робко, осторожно, но всё же ясно различимо.

Катя вздрогнула:

– Это ещё кто?

Дом она заперла, это она помнила совершенно точно.

– Может птица какая влетела через лаз на чердак, а оттуда в сени, и стучит клювом? Да ну, ерунда. А что же это тогда может быть?

Стук повторился. Катя вдруг ощутила неясное чувство внутри, словно мурашки пробежались в животе – такое забытое и будоражащее ощущение. Она чётко помнила его из детства, когда баба Уля принималась рассказывать свои былички про всяческую нежить да нечисть.

– Неужели кто-то из них?

Она прислушалась к себе – тревоги нет. Значит там, за дверью кто-то не несущий ей вреда. И вообще, она в своём доме, это она тут хозяйка, почему она должна бояться каких-то гостей, к тому же непрошенных? Потому после третьего стука, девушка решительно шагнула к двери и, распахнув её, обомлела. Лохматая груда тряпья в человеческий рост стояла перед нею и глядела жёлтыми совиными глазами. Тут и там из груды торчали какие-то обрывки ткани, лоскутки, словно брошенные в угол отходы швейного цеха вдруг ожили и принялись расхаживать по фабрике.

– Т-ты кто? – только и смогла вымолвить Катя, не найдя ничего лучше, как заговорить с «грудой».

Хламида похлопала жёлтыми плошками и вдруг зашлёпала, засопела, забулькала, как квашня с тестом, и пропела тоненьким писклявым голоском:

– Лоскуточков бы мне, одёжку сши-и-и-ть!

Катя стояла, не сводя глаз с говорящей кучи тряпья, лишь потихоньку попятилась назад и, чуть было, не споткнувшись об порог, опомнилась, отмерла, и птицей влетела в избу, захлопнув дверь перед самым носом хламиды. Та, однако, успела просунуть в щель некое подобие руки, сотканной всё из тех же лоскутов, и Катя прищемила её и отсекла дверью. Тут же распавшиеся по половицам лоскутья подобрались и сползлись воедино, а после направились к девушке, которая принялась отодвигаться спиной вперёд в дальний угол.

– Почто безобразничаешь? Тряпиц дай, – затянул жалобно тот же голосок, только теперь он исходил от этой «руки».

– Да кто ты?! – вскричала Катя, – Что тебе надо?

И тут же над самым её ухом прозвучал с укоризной голос бабы Ули:

– Ай-яй, не думала я, что ты у нас такой трусихой окажешься.

– Бабуля?…

Катя огляделась – никого, только «рука» всё трепыхается на полу. Голос раздался снова:

– Лоскутница это. Безобидное создание. Как осень на мир опускается, холода наступают, так и появляется она в деревне. По избам ходит, просит себе лоскутков, оттого-то и прозвали её так.

Катя поняла, что голос раздаётся в её голове и спросила вслух:

– Баба Уля, а что мне делать-то с ней?

– Пошарь в шкафу, там на третьей полке у меня завсегда куль стоял с разными обрезками да тряпицами. Дай ей немного. Она и уйдёт. Нечего зря никого обижать – не дело это, да и земля круглая – не знаешь, кто и когда сгодиться может, авось и поможет тебе чем однажды.

– Ага, – Катя растерянно кивнула и поспешила к шкафу.