Елена Воздвиженская – Вечорница. Часть 3 (страница 1)
Вечорница
Часть 3
Елена Воздвиженская
© Елена Воздвиженская, 2026
© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0069-7408-1 (т. 3)
ISBN 978-5-0056-2952-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Возвращение
Невысокая русоволосая девушка с объёмной сумкой через плечо вошла во двор, отворив скрипучие ворота, и поднялась по серым ступеням крыльца, повернула ключ в старомодном висячем замке, дужка которого на удивление легко открылась, и толкнула просевшую дверь. Оттуда на неё пахнуло застоявшимся духом нежилого дома – старых книг, тряпья, пыли и ещё почему-то сушёных яблок. Девушке почудилось, что дом сделал глубокий вдох, будто бы пробуждаясь от продолжительного крепкого сна, и потянулся, так, что скрипнули половицы и раздался лёгкий треск из углов. Дом разминал затёкшее онемевшее тело, хрустя рёбрами-брёвнами, открывая заспанные глаза-окна и удивлённо глядел на гостью. Давно уже никто не тревожил его. Все забыли о нём. Дом сонно зевал, вздыхал и, прищурившись, присматривался к той, что явилась к нему в этот пасмурный, туманный осенний день, когда рябина, что росла за крыльцом, вспыхнула пламенем, развесив огненно-красные гроздья на скорую радость зимним свиристелям. А когда вдруг узнал, то охнул от неожиданности, и распахнул навстречу гостье свои объятия, добродушно и радостно заулыбался, и первые капли дождя, упавшие из низкой свинцовой тучи на стёкла пыльных, тёмных окон скатились слезой по его морщинистым щекам.
Да, дом узнал её. Это была она – его любимица, самая родная и близкая для него из всех хозяйских внуков. Катюшка. Она почти не изменилась с той поры – та же хрупкая фигурка с длинными русыми волосами, только раньше она собирала их в две косички, а теперь они были подняты в высокую финтифлю на макушке, голубые глаза, тонкие запястья. А ведь сколько лет минуло, сколько лет. И, правда – сколько? Дом задумался. Поначалу, когда не стало хозяина, деда Семёна, ушедшего тихо и праведно, и упокоившегося на местном погосте, баба Уля осталась жить одна, а через два года дети, Степан и Ольга, увезли бабку Ульяну к себе в город, досматривать. Она, конечно, бодрилась и всё пыталась сопротивляться и доказывать что она вполне ещё в силе, но дом давно уже видел, как тяжело даётся ей дойти до поленницы и принести дров для печи, разгрести снег во дворе узкими тропками, ведущими к сараюшке и дощатому «кабинету» за ним. В баню, что располагалась в конце огорода, она и вовсе зимой не ходила, невмочь было убрать столько снега да натаскать воды, которая хоть и была в доме, но всё ж таки и это было трудно, и потому мылась у соседей, людей семейных, которые с удовольствием её приглашали на помывку. До деревенской лавки ходила неспешно, покупала немного, чтобы нести было не тяжело. Где-то помогали ребятишки, подхватывая её холщовую авоську и убегающие далеко вперёд, оставляя бабу Улю позади. Когда она потихоньку добредала до своего дома – сумка с продуктами уже стояла на крылечке. Но время неумолимо движется вперёд и старость всё сильнее сковывает немощью слабое тело. Сначала дети стали забирать бабу Улю на зиму, весной же, едва показывались на деревьях первые, робкие, клейкие листочки и проклёвывалась из влажной почвы зелёная мягкая травка, старушка возвращалась в свой дом и жила здесь до поздней осени, пока по утрам не ложилось на пожухлую теперь уже траву ледяное кружево инея. Всё так же на лето приезжала сюда Катюшка – теперь уже студентка пятого курса филологического института. Её жених Дмитрий, четыре года назад демобилизовавшийся со службы в армии, и работающий сейчас на заводе, учился заочно и тоже приезжал в отпуск к бабе Уле. Его родная бабушка Стеша почила год назад, и дом дети решили продать её соседям, уж больно те просили, всё равно, де, жить сюда не приедем, что дому пустовать. А тут людям – радость, пущай расширяются, строятся. Дмитрий с удовольствием трудился на хозяйстве у бабы Ули: латал худой забор и крышу сараюшки, подправлял печь, скамейку у ворот, лавки и полок в бане, косил траву во дворе, колол дрова. А ведь всему этому научил его когда-то дед Семён. И им его теперь очень не хватало. Часто, вечерами за чаем, они сидели втроём на веранде, где кружились под лампой мотыльки, и то с улыбкой, то со слезами вспоминали былое. Но слёзы эти были светлые, такие, которые лечат душу, очищают её от скверны, напоминают нам о бренности бытия и о том, что жизнь наша земная – всего лишь экзамен в жизнь вечную, ту, в которую шагнули уже дед Семён и бабушка Стеша. Последняя уж больно радовалась при жизни тому, что у внука её Димы да Улиной Катюшки так всё ладом складывается.
– Хорошая у вас девка, Уля, – говаривала она старикам, заглянув на минутку посреди дня и стоя у их палисадника, опершись на штакетины, – Всем вышла: и лицом, и карактером. Добрая невеста будет моёму Димке.
Баба Уля довольно щурилась, теплея и расцветая от похвалы внучке, а дед Семён подхватывал:
– Да и твой Дмитрий – парень-орёл! Уж до чего я ёго люблю, что родного. Да он и есть родный нам. Кажной день прибегал. «Деда, а как это сделать, деда, а как то, деда, а у тебя струмент есть?». В надёжные руки внучку отдадим.
Баба Стеша сияла, как мартовское солнце на голубом небе, улыбалась беззубым ртом и кивала:
– Да. Добрых внуков мы вырастили. Не страшно и помирать теперича.
– Да мы ишшо поживём, Стеша, – отмахивался Семён.
А сам тогда уже болел… Не сказывал никому, не жаловался, как болит то тут, то там. Да и чего жаловаться? Молодость дети ему не купят. А болезней таких, какие врачи лечить умеют, у него не было. Точнее были, но не они сейчас беспокоили деда. А самая обычная человеческая старость. А от неё лекарства ещё не изобрели.
– И то ладно, – думал он, – Грех жаловаться. К кому-то старость и вовсе не приходит. Вон, на погосте сколь молодых лежат. А я жизнь пр
Дед Семён ушёл по весне, в мае, когда буйно цвели в садах белоснежные облака яблонь, и сиреневым туманом окутаны были кусты сирени в палисаде, когда просыпалось всё в природе, и колесо времени совершало очередной извечный свой круг, ворочая шестерёнками и пружинками, в эти дни родился в жизнь вечную и дед Семён. Ушёл тихо, праведно, светло. Так же, как и прожил – полежал две недельки, не залежался, никого не намучил, а после уснул, да и не проснулся уже больше. Дети и внуки, созванные уже бабой Улей хлопотали с похоронами, а Катя убежала за деревню, в берёзовую рощу и, упав в траву, долго плакала там навзрыд, а потом просто лежала и смотрела в высокое прозрачное небо, по которому плыли в неведомые дали беззаботные, лёгкие облака. Назад она вернулась тихой и спокойной, умиротворение накрыло душу от понимания того, что дедушке сейчас хорошо. Она точно это знала. В тот год Катя заканчивала третий курс института, они с Дмитрием, которого она дождалась из армии, уже были помолвлены и считались женихом и невестой. А через год не стало и бабы Стеши. Она тоже ушла весной, когда только сходили талые снега на деревенских улицах, и там, где прорезалась земля, прогретая солнцем, распускались у самых завалинок домов первые жёлтые лютики. В тот вечер они с Димкой просидели до рассвета. Говорили. Вспоминали. Теперь у них осталась на двоих одна баба Уля.
– Надо её беречь, – говорили они друг другу, обнимаясь, и утешая друг друга.
Они понимали тогда, что вместе со своими стариками они хоронят и частичку себя – своё детство, проведённое здесь, рядышком с ними, такими родными, мудрыми, ласковыми. Детство уходило безвозвратно, по частям, с каждым из стариков. И им не хотелось думать о том дне, когда не станет и бабы Ули. Катя и Дима поженились сразу, как только девушка окончила институт. Ей в тот год исполнилось двадцать три года, а Дмитрию – двадцать пять. Родители помогли с жильём и купили молодым небольшую однушку в старом, но вполне ещё добротном доме в спальном районе города. Обустроились, начали жить. Баба Уля жила теперь с родителями Кати, а в деревенский дом наведывались по очереди то дядька Степан с сыновьями, то родители Кати, то они сами с Димой. Но это были короткие забеги на пару дней, проведать, подлатать – и обратно. У всех была своя жизнь. Продавать дом баба Уля запрещала, пока жива, да никто и не стремился к этому. Больших денег за него не возьмёшь, а так – память. Старушка была в ясном уме и памяти, и только физическая немощь говорила о том, как сильно она сдала после смерти мужа. Катя с Димой часто забегали по вечерам – поболтать, попить чаю, чтобы старушка не тосковала. Она же, как и любой старик, скучала по своей деревне и дому, однако умом понимала, что жить там одна уже не в силах. Катя с Димой были женаты уже два года, если не считать того, что знакомы они были с самого детства, а вот такая размолвка случилась между ними впервые. Да и не размолвка даже… Спустя год после свадьбы Катя забеременела, однако что-то пошло не так, и на седьмом месяце у малыша остановилось сердце. Рожала она его уже неживого. Что они пережили тогда, словами описать трудно. Сына, это был мальчик, они назвали Тимофеем и похоронили на деревенском кладбище, возле могилы деда Семёна, так захотела Катя. После всего пережитого Катя никак не могла прийти в себя, как ни старался Дима отвлечь её и баловать своим вниманием и лаской. Катя понимала, что она чересчур равнодушна и холодна к мужу, но ничего не могла с собой поделать. Походы к психологу тоже ничем не помогли. Катя ощущала, как уныние и чувство безнадёжности затягивает её всё глубже. Да, умом она, безусловно, осознавала, что «будут ещё детки», как твердили все кругом, но душа – душа хотела бежать куда подальше от всех этих утешающих, не видеть никого, закрыться, побыть одной, пережить своё горе в одиночку. Она даже сходила к батюшке в храм, и тот ответил ей, что они с супругом должны поддерживать сейчас друг друга, ведь и ему тоже нелегко, но он старается ради неё, Кати, держится сам и ещё утешает её. Да, всё так. Но только после этого разговора Кате стало ещё хуже, теперь ей казалось, что она жестокая бездушная тварь, которая изводит своего мужа. И Катя страдала, металась, как раненый зверь, убегала из дома на берег реки, в лесопосадку за домами и гуляла там до изнеможения, уходила с головой в работу. Она трудилась в институте, преподаватель оставил её на кафедре и назначил своей помощницей, уж очень прилежной студенткой она была во время учёбы, столько материала из экспедиций не привозил ни один студент – былички, напевы, приметы, обряды – каждый раз по её сборам можно было писать книгу. Время шло. Легче не становилось. Катя чувствовала, что ещё немного и сойдёт с ума.