Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 9)
Какого черта?
Кстати, о нем. Там колдуют, да? Бабушка в детстве что-то рассказывала. Так и знал, что она ненормальная. Вот, сошелся пасьянс. Отмираю окончательно. Ну шибанутая, хуле. Кто будет мотаться посреди ночи по баням? Только ведьмы! Поэтому меня к ней и тянет. Пасьянс сошелся.
Сейчас я тебя, моя хорошая, рассекречу. Что ты, кто ты и чем дышишь. Вот вам и скромница с претензиями.
Тихо направляюсь за ней. Пока иду, ересь в башке перебираю. Я, наверное, окончательно крышей поехал, если в Лине пытаюсь этакое нарыть. Вот нельзя просто признаться себе, ты идешь потому, что в шоке от неземной красоты девушке. Сразили тебя наклеп танцы под звездным небом, че наворачивать мистификацию.
Но с другой стороны…
Тихо поднимаюсь по порожкам. Света нет. Тускло мерцает фонарь внутри.
Красивая Линка, сил нет. Мелькают в сознании кадры, где она в купальнике. Грудь, талия, бедра молочные. И попочка сладенькая. И губки у нее вау-вау. Едва не задохнувшись, сгибаюсь пополам.
Вот тебе, Бесаев, лови приход. Ходил неделю нетраханный, ешь результат.
С минуту борюсь с собой, а потом сдаюсь.
Я ее хочу. Ясно? И не хрен тут рассусоливать.
Перемахиваю ступени, как жеребец в гоне. Внутри все дрожит. Пах ощутимо ноет и сердце колотится. Будь что будет, но я сегодня эту наяду трахну так, что потом сама просить будет.
Тяну дверь на себя, в темноте тихо захожу в предбанник. Моргаю, привыкая к полумраку. На столе стоит навороченный фонарь Макса, светят боковые стороны.
А где она?
Пригибаюсь.
На полу стоит Лина. На четвереньках.
От вида дурею. Она под широкой лавкой. На обозрение только попочка выставлена. Подол аккуратно подобран, чтобы не испачкать, и я… вижу. Тонкая ажурная полоска трусиков туго перерезает плоть. Вид такой, что у меня встает как статуя. Забываю, как дышать. По спине художницы струятся волосы. Лина что-то шипит, нашаривая рукой.
— Помочь? — сиплю.
Лина визжит. Мгновенно вылетает из-под треклятой лавки. Сверкает всем, чем не попадя. Тонкие бретельки соскальзывают и мне в целом — полный шиздец. Успеваю заценить все. Каплевидную упругую грудь, обнаженные ноги, на которые Линка судорожно пытается натянуть подол. Испуганные огромные глаза.
— Давид!
— Мгм.
— А я… это, — вытягивает ладошку. — Телефон потеряла. Не спалось и… вот.
Моя ты хорошая. Не спалось. Как во сне отлепляюсь от двери. Иду к ней.
11
11
Откуда он? Я же сто раз проверила, чтобы все спали. Пол в прихожей скрипит в абсолютной тишине особенно громко. Что-то там у Макса с ламинатом. Я побоялась разбудить народ, когда обнаружила, что забыла телефон в бане. Ждала пока все уснут крепким сном.
Зачем? Просто я…
Заткнись, Лина! Ты не хотела пересекаться с Бесаевым. Именно поэтому. А то зря ты крутилась, злясь на весь свет, представляя его голеньким. Ооо! Краска смущения выжигает щеки.
И вот твои грезы стали реальными.
Запахнув одежду до треска швов, очумело сканируя странного Давида. В полутемном помещении он кажется чистым оборотнем. Даже глаза сверкают. Жутко.
— Чего же тебе не спалось?
Медленно подходит. Бесшумно. Будто хищник добычу стережет. Поджимаю ноги, вжимаюсь в стеночку. Какой хищник? Я видела в «Сумерках» (фильм по мотивам С. Майер про вампиров — прим авт.), как кровососы выслеживают добычу. Вот так же медленно и внимательно смотрели бешеными глазами, а потом кааак бросятся и все! Хана.
Давид далеко не Эдвард (гл. герой указанного фильма — прим авт.), чтобы пить кровь кого попало в лесу найдет: оленей там или косуль. Слабак дефективный этот Каллен (я ничего против героев саги не имею, это мысли Лины в моменте — прим авт.). Бесаев сожрет плоть и не подавится. Еще и добавки попросит.
— Читала… я… — блею, как бедная овечка.
Бесаев неспеша обходит стол и слегка нагибается.
Божеее! Зачем он губы так облизывает свои. Заторможенно таращусь на форму рта. И несмотря на дурацкий щекочущий нервишки страх, восхищаюсь. Какая безупречная линия челюсти, какой шикарный подбородок. Для портретного рис… Да что такое! Не буду я его писать. Все!
— А что же ты читала? — сверкает клыками.
Только теперь вижу какие у него белоснежные зубищи. Чем он их натирает не понятно. Сверкает ими как собака Баскервилей (собака из книги о Шерлоке Холмсе К. Дойла — прим авт.).
— Ты не мог бы включить свет? — прошу.
А то мне до инфаркта недалеко. Щас еще на тебя пару раз взгляну, воображение дорисует всякого и туши свет, делай ночь. Вот такой рубец будет, вскрытие покажет.
Ох уж моя безудержная сексуальная фантазия.
Оп! Хлопаю глазами. То есть не сексуальная, а просто фантазия.
— Без света лучше, — еще сильнее лыбится.
Как дурак.
И меня отпускает. Слава богу колдовские чары рассеиваются. От облегчения даже ноги начинаю чувствовать, думала все — каюк. Кладу ладони на лавку, подняться не успеваю. Лечу в воздух, как на дельтаплане, который ни фига не помогает. Руки слишком наглые у водителя адской машины.
— Темнота — друг молодежи, — приземляет на стол и нагло вклинивается между ног.
От неожиданности едва успеваю упереться руками позади себя. Волосы от рывка ожидаемо падают на лицо и грудь. Отплевываюсь.
Он слишком близко. Слишком дерзкий. Слишком наглый и уверенный в себе. Я потеряна, дезориентирована и очень взволнована. Расфокусировка на все сто.
— Давид, — пытаюсь отодвинуться дальше. Он уверенно держит мои разведенные бедра. Не отпускает. Пальцы с аккуратно подстриженными ногтями вдавливаются ощутимо и очень властно. Опускаю взгляд на его спортивки. О, Боже! Зажмуриваюсь. — Отойди от меня, пожалуйста.
Вцепляюсь в запястья и ничего. Вместо того, чтобы с воплем отодрать, просто держусь.
— Нет.
Голос хриплый, низкий. Это не голос, это рокот. Бархатный и опасный.
Плыву. Бесаев смотрит на меня, как голодный на пиру. Нет в глазах больше насмешки, там лютое вожделение. И что делать, если у меня секс последний в 1917 году был? Я уже уверена в том, что снова девственница.
Давил смыкает руки за спиной, ощутимо давит на поясницу, заставляя прогнуться. Гладит где-то там так, что меня подкидывает от разрядов тока. Как же чувственно. Ммм.
Еду по гладкой поверхности стола, стыкуюсь с Бесаевым. На последнем сантиметре так лоб в лоб влетаем, что едва трусы не спадают. Одновременно звучим. Я вскрикиваю, Давид глухо стонет.
— Лин, — плотнее к восставшей башне прикладывает. Между ног не то, что пульсирует. Там разряды взрываются. — Лина… Нельзя танцевать под луной. Я от этого дурею.
— Д-ды-а-а?
Что-то происходит с мозгом. Он растворяется и исчезает. На его месте колышется похотливая серая субстанция, которая плевать хотела на последствия и напрочь забыла, как этот безумно секси-мужик стебал меня чуть ранее, буквально день назад. Остатки разума подавлены в зародыше.
Проклинаю себя за это, но не очень. Если сейчас и будет секс, то следующий точно через лет сто. Мужики меня не выдерживают. Я не такая, как все. Требований у меня…
Господи! Да сорви ты уже с меня трусы! Самой неудобно проявлять инициативу.
Вцепляюсь когтями в Бесаева. Что подумает, если сейчас просто потрусь о его шлагбаум? Ммм, блин. Дайте мне бром? Интересно он женщинам помогает?
— Это спонтанно было. Люблю снег весной. Прям обожаю.
Что я несу?
По груди ползет наглючая лапа Давида. Завороженно смотрю, как он наблюдает за тем, как распахивает хлипкую одежду, обнажая все что вздумается. Я так легко сдалась? Да, Лина. Ты ненавидела его буквально недавно, что же теперь выбросила белый флаг-то? Причем вместе с трусами! Возьми с полки пирожок за заслуги защиты половой чести женского рода. Миссия провалена!
Иди ты к черту, мой внутренний голос.
Так приятно от касаний. Так нежно.