Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 11)

Бесаев он же реально одинокий бродяга любви. Джакомо Казанова! (*легендарный герой-любовник — прим. авт.)

— Сейчас все проснуться, — шепчу в серый сумрак утра.

— Шутишь? — облизывает свои губищи. Меня простреливает насквозь. Что же он ими со мной делал. Боже мой! Такое можно вспоминать только под наркозом. Бесстыдник какой. — Мы еще раз успеем.

— Нет! — взвизгиваю.

Давид тут же затыкает мне рот ладонью. Что он… Рука ползет по голой ноге. По бедру. И я снова ощущаю упирающийся в живот баобаб. Он у него падает хоть когда-нибудь⁈

— Давай домой отвезу, — шепчет, захватывая губами ушко.

Дергаюсь, как под током.

Несмотря на то, что в промежности натерт мозоль размером с хорошую картофелину, между ног опять потоп. Нет, так нельзя. Так и нимфоманкой недолго стать, а так как я девушка порядочная и в партнерах избирательная (в этот раз не считается), вряд ли Давид оценит, когда в трудные дни буду на работу к нему приезжать и караулить.

— Никакого дома, — бьюсь, как рыба об телегу. — Хватит. Убери руку. Пора! Дыаа Давид, — возмущаюсь.

— Еще раз, — мою задницу мнут, как будто пену взбивают. — Стой-стой. Стой же! Не уходи.

— Что? — теряю волю, как Красная Шапку свою же Шапку.

Сожрет сейчас опять и не подавится.

— Скажи, — руки перемещаются вперед, аккуратно поглаживают внутреннюю сторону бедер. О, мама миа! — «Да, Давид». Ты только что так говорила. Еще скажи, — от напора задыхается.

Бесаев обжигает шепотом. Шпарит им по всем точкам. Я еле держусь.

— Это было не «да», — зажимаю ноги. — Это было сопротивление.

— Какая плохая девочка, — урчит, засасываю шею.

Я… я… снег же… холодно… Боже… Боже мооой! Какая же он сволочь сексуальная.

Еще немного и от крепости моего духа и обороны останется лишь пепел. Гордость повержена коварным соблазнителем в пух и прах. Все! Даже белый флаг трусов валяется где-то, я официально без ничего.

И Бесаев этот… знала бы, что он такой, то…

Да-да-да!

Снова руки, губы, объятия. Сжимает, трогает. Так нагло, так ужасно и так необыкновенно. Я про все забыла. Во мне срабатывает какой-то чертов тумблер и все — недееспособная.

Злюсь на себя. Раздираю ему в отместку шею.

— Мстишь? — сквозь поцелуи улыбается.

Прижимает мои когти сильнее к мощной шее, пропарывает борозды.

— Да, — кусаю, оттягиваю губу.

В ответ получаю тоже самое. Это так больно и приятно, что от избытка эмоций, хватаю за волосы и тяну. Бесаев глухо смеется прямо в истерзанный рот. Там не за что, короткая стрижка не дает рвануть как следует.

— Дашь телефон?

Мотаю головой.

— Почему?

— Не хочу.

— Почему?

Все. Аллес. Надо заканчивать.

Иначе зайдет слишком далеко. А я не хочу страдать потом, понимаете? Давида максимум хватит на пару раз и то один из них не сможет. Репутация желает лучшего.

— Зачем? — выскальзываю.

Бесаев в лютом неадеквате. Хотя и я ничего себе.

Мы растрепанные, взвинченные, с лихорадочным ошалевшим взглядом и искусанными опухшими варениками. Рядом огромное окно, там все прекрасно видно. Ужас! Как возвращаться в дом, а если увидят? Кто поверит в прогулки по лесу в таком виде.

— Позвоню. Встретимся. Телефон, — манит пальцем.

— Еще потрахаемся, — язвительно продолжаю. — И разбежимся.

Так нарочито играю интонацией, что самой противно. Такая прям губоножка я сейчас.

Бесаев в один момент отмораживается. Патока последних часов рассеивается. Он закуривает сигарету, непрерывно смотрит. Взгляд такой осуждающий. Как поп на грешницу смотрит. Типа, ну ты опять?

Кутаюсь теплее. Потихоньку успокаиваясь, смотрю на него.

— Не понравилось?

— Ну, — кручу пятерней в воздухе. — Семь-восемь.

— Чегоо? — в уголке рта Давида повисает сигарета.

Скрещиваю пальцы, чтобы не видел. Уверенно вру.

— Бывало и лучше. Но все равно спасибо. Давид, будет отлично, если никто ничего не узнает. Ну пока. Спать хочу.

Круто развернувшись, почти бегу в дом.

Я переспала с Бесаевым. Я переспала с Бесаевым. Я переспала с Бесаевым.

С человеком, который трахает все, что шевелится. Даже леопардих.

И кто я после этого? Мессалина местного разлива. Надо срочно стереть память. Срочно!

А как⁈ Кааак?

14

14

— Русский солдат может получить ранение, — иду вдоль строя. — Подняться! И продолжить выполнять боевую задачу. Гореть, но подняться. Наше подразделение — элита, прошедшая сквозь ад на земле. И это не пафос! Это наша работа. Сегодня задания будут проще, многие отсеются, но те, кто выдержит, спешу обрадовать. Дальше вас ждут тренировки на пределе моральных и физических сил. Такие как: десять км с полной выкладкой по пересеченной местности. Кто не успел, получи еще пять км. Один в проёбе, все в накладе. Благодаря подготовке вы станете сильными, скоростными, выносливыми и научитесь как высыпаться и восстанавливаться за короткое время. Добро пожаловать в ряды славного спецназа, бойцы! Пока ловите лайт. Нале-во! Кросс пару км только в бронниках.

Отобранные Булатовым курсачи уходят на пробежку. Провожаю их взглядом. Вот сейчас будет видно кто там и что из себя представляет. Слепо таращусь в спину последнему, остервенело размочаливая в хлам зубочистку.

— Там три, — сипит Ермаков.

— В курсе. Я же не девственница на балу и память у меня не отшибло.

Ермаков цокает. Разворачиваюсь. Ну вот правильно его Ника иногда Дракулой зовет. Под глазами синяки по кулаку. Кашляет, как собака. Приперся неугомонный. А то без него все развалится.

— Сигареты есть? — вытирает потный лоб.

— Шел бы ты, Макс домой, — от души советую. — Зачем ты вообще приперся?

— Я уже нормально, — устало отмахивается. — Таблетки выпил, сейчас полегчает. Пацанов дождусь и тогда пойду.

Чокнутый. Хотя мы тут все полудурки. Сами себе диагнозы ставим, сами себя лечим. Советуем от души к врачу сходить, а когда за жопу прихватит обезбол и противовирусное в помощь. Вот и все лекарства. Хуле нам, есть сам себе режиссер, а мы сам себе врач. Так и живем.

— Чего злой такой? Бабы не дают?

— Пошел ты! — безлико бросаю.

Макс не обижается. Он сам посылает через раз. Это у нас уже как элемент местного диалекта.