Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 13)

— Приготовились, — ворчит Лана, — косяки замаливают.

— Ладно, что уж теперь. Идем, девочки.

Расходимся по домикам. Саша приносит мне пару ведер и растапливает чудище. Ставлю вещи в угол, начинаю прибираться. Сметаю пыль, протираю рамы, жалюзи намываю, кровать вычищаю до блеска. Она тут широченная и огроменная, кстати. На фига⁈

Пролезаю каждый уголок. Устаю страшно, но результатом довольна. Все сверкает. Правда воды не хватило, еще раз пять ходила менять и веник Макса вздызг сломался, но мои двенадцать метров сияют покруче если бы сюда мистер пропер (*искажено в названии — прим. авт.) приехал.

Из мини шкафчика достаю в герметичной упаковке одеяло и подушки. Две. Одеяло одно. Большущее страсть какое. Удивительно. Это единственные предметы, к которым такое бережное отношение. Опасливо распаковываю. Ммм. Вываливаются веточки лаванды. Ого как.

Потрясающий сюрприз в куче мусора. Респект.

Надеваю все в Никино постельное и вуаля! Уже можно жить.

… Девочкам пойти похвастаться…

Дверь не запираю. Тут в радиусе десяти км фиг кого есть, да и кому мы нужны. Ценностей, кроме мольберта никаких. Ой, да кто тут будет шляться, кроме нас!

Чисто! Чистенько! Урра!

В приподнятом настроении бегу посмотреть, как дела у соседей. Девчонки уже стоят на крылечке, пьют чай. Машут, показывая на кружку. Моя остывает. Прибавляю шаг. Парни опять копаются у берега. Ржут, как кони, аж эхо отдает.

Беру кружку, болтаем. Делимся впечатлениями кто как наводил порядок. Никто уже не заморачивается по поводу презентабельности, здесь правда природа отвал башки.

— Ой, как растянусь сейчас, — мечтаю. — Там такая кровать, девчули мои. Сладенько высплюсь, встану пораньше и рисовать буду. Ммм, мед.

Ермакова судорожно закашливается.

Лана с особым усердием бьет ей по спине. Что это они так себя ведут? Я не понимаю.

— Лин, — преданными глазами таращится на меня Булатова. — Прости нас.

— В смысле⁈

Мне становится плохо. Что такое? Почему простить? Они мои единственные подруги, неужели их могу лишиться⁈ Я не замужем, а они вот… Не подхожу теперь? Просто не знаю, о чем думать больше.

— Говорите.

— Так вышло, что домика всего три, — краснеет Ермакова. — И мы подумали, — закашливается. — То есть… больше же нету? Нету? — заглядывает в глаза. — Вооот…

— Чего нету? — не догоняю.

— Дом… миков, — зеленея, обмирает Булатова.

— Ну!

— Вооот…

— Нууу⁈

— Прости нас, Лин, — бросается обниматься Ника. Я вообще шизею, аж колени слабеют. — Мы больше никогда-ничего без твоего разрешения. Это все они.

— Кто?

— Мужья наши.

— Я вас сейчас поубиваю нахрен, — ругаюсь.

Причем домики и я?

— Их три, а нас шесть, — выпаливает Лана.

— Нас пять! — пересчитываю по пальцам.

— Шесть, — качает головой Ермакова.

— То есть, — немею от догадки.

Где мое ведро? То гнутое. Щас я им тааак стебанууу по горбу. Таак долбану по жопеее!

— Здорово, мужики, — оборачиваюсь на молодецкий ор.

На пороге моего свежевымытого порожечка стоит Бесаев. Счастливый с горящими глазами. Полный раздолбай. И топчет мои порожечки своими грязными ботиняками!

Таращусь на комки грязи. Везде снег! Где он ее взял⁈

— Бона сэра, — поет, глядя мне в глаза, — бона сэра, синьорина.

16

16

— Бона сэра, бона сэра, синьорина.

Сейчас я ему запичужу ответочку. Не сводя глаз с грязи на досочках, марширую как на парадном смотре. Не пойму и сейчас, как умудряюсь смотреть Бесаеву в глаза и на ботинки одновременно.

Прямо перед Давидом низко наклоняюсь, чтобы взять остатки веника производства «МаксоЕрмакэйшэн». Нечаянно упираюсь взглядом на бляшку вычурного супермодного ремня. Она так низко сидит. Прямо почти на… Так! Встряхиваюсь.

— Ну не при всех же, — низко рыкает. От дежавю леденею. Сразу чертово место грехопадения вспоминается. — Я тоже рад тебя видеть, наяда.

— Не взаимно, Бесаев! — шиплю гусыней. — Я не рассчитывала, что нам с тобой в каморке со спичечный коробок нужно будет ютиться. И еще — показываю на порожек, — прибиралась здесь. И мыла все!

Невесть откуда взявшийся ветер раздувает волосы. Они взметываются, падают на лицо. Яростно отплевываюсь, верчусь в разные стороны. Это уже чертов знак какой-то. Чуть что — волосы на лицо! Состригу их к чертовой матери. Меж делом замечаю, как предатели смотались по своим убежищам. Аах, какие.

— Стой, — крепкие руки хватают.

От неожиданности замираю. Бесаев тянет руки и так нежно убирает пряди с лица, что вначале не могу уловить разительный контраст от грубого хвата и совершенно противоположного прикосновения. Выпячивая губы. Нечего меня трогать. Отбой! Как там у них! Кругом и шагом марш отсюда.

— Руки не распускать! — взвизгиваю, отскакивая на два больших шага.

Послушно опускает. А что это он такой смирненький? Где засады ждать, м?

Стою, пытаюсь уместить в голову как мы будем существовать здесь. Даже уйти некуда. Не отправишь же его ночевать под открытое небо и третьим к семейным не положишь. Может Макса сюда пригнать или Сашку? Ды да. Оторвешь их от своих жен, как же.

— Тазик дать? — язвительно.

— Что?

Бесаев стоит на верхней ступеньке. Засунул руки в карманы и насмешливо обиженно наблюдает за моими метаниями. А я мечусь, да. Как сраный растрепанный веник между прочим. Во мне сейчас много чего бушует, не знаю, как достойно выйти из ситуации.

— Блеванешь смотрю от радости сейчас, — чуть заметным разочарованием.

— Я не рада тебя видеть.

Говорю честно. И краснею.

Благо сумерки спускаются, не видно моего стеснения. Натягиваю капюшон, желая скрыться от всего мира. Ну почему у меня внутри снова дурацкий холодец. Это не Бесаев, это Бесячий какой-то. Никаких нервов не хватит.

— Почему? — достает без конца пиликающий телефон.

Ответ не слушает. Отвечает, быстро набирая текст. Да и пошел ты. Со стеной я еще не разговаривала. Гордо поднимаюсь в жилище, попутно совершенно нечаянно заглядываю в дисплей.

Давидик… Встретимся… Скуч…

Фууу! Фу! Фу! Фууууу!

Блямкает второе сообщение.

Почему не звонишь. Пожалуйста… Все, что хочешь.