Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 14)

Вот же козлина! Козлина несмотря на то, что блочит и удаляет сообщения тут же. Раздражается он еще. Давай от злости продави еще экран пальцем. Понараздавал свой телефон, а теперь строит из себя.

— Задрали дуры, — с досадой шипит.

Брехло!

Он что с несколькими сразу? Как же мне ужасно и неприятно. Я стояла в этой блядищенской очереди. Его член что, талон на сахар в непростые времена?

Бесаев гад и проститутский нимфомант в беспамятстве. Вот кто он. Тьфу. Я его сейчас убью тут. Просто раздушу несмотря на все его пояса и супер-способности гребаных спецназовцев. Долбаный летучий мышь.

Решительно поднимаюсь.

Нечаянно толкаю телефон локтем. Очень сильно нечаянно. Поскользнулась я, понятнооо?

Давид ловит трубу с матами. С сатанинской радостью прошу меня извинить и хлопаю дверью перед носом главного героя всех фильмов горячей немецкой индустрии.

Пусть свое «Я! Я! О, гуд!» в сраный телефон пишет. Прям представляю, как он вопит сие извращенство.

Падаю ничком на кровать и закутываюсь в одеяло. Сплю. До свидос.

Страдала по нему еще немножко. Зря. Давид времени не терял. Его членское величие девок изволили обхаживать. Вагинолюб. Шлюханский предводитель. Призываю женские кары на его голову.

— Лин, — мягко прогибается кровать.

Подскакиваю от неожиданности. Как Бесаев так тихо вошел. Не слышала ничего. Отлетаю, сметая подушки в одну сторону. Сидит в темноте. В углу его огромная сумка стоит.

— Ты чего как неродная? — недовольно.

— Есть повод встретить тебя радостно? — язвлю.

Волосы дыбом по всему телу. Искрю как шаровая молния. Изнемогаю от желания разодрать лицо в клочья.

— Нет?

— На каких правах? — звеню.

— На правах… ну… знакомых? — сглатывает. Нервно смеется, как дурак. Попробуй только скажи что-то не то, будет апокалипсис. — Что тебе не так постоянно? Я тебе что-то сделал?

— Много чести. Мне все равно на тебя.

— Да? — с подколом. — Злишься чего? Ну пошутили пацаны, сняли нам один дом. Тут все равно больше нет.

— Если бы знала, не поехала! — рявкаю.

Молчит. Пои лицу мрачная тень прокатывается. Чувствую, где-то я перегнула.

— Такой противный? — злится в ответ. — Некоторое время назад так не считала.

Взвиваюсь к потолку, как росомаха. Сейчас когтями шкурку с черепа сниму и кровь высосу.

— Настоящие мужчины не напоминают о минутной слабости женщины.

— Ты оху… прости. Охренела? — с силой притягивает к себе. — Мы, блядь, три часа без передыха трахались. Какая минутная слабость⁈ И мне знаешь, как кайфово было? Ты хоть что-нибудь понимаешь, Лин? — повышает голос. — Дура только не сообразит, что нравишься. Тянет к тебе, прикинь? Че тупишь-то?

Залепляю ему звонкую пощечину.

Площадный хам! Мужлан! Хвастун! Проститут опять же! Ненавижу!

— Ты что творишь?

В темноте совершаю дикий кувырок. Постельное все в ядреную кучу слипается. От взлета и резкого приземления звезды из глаз. За пол секунды лежу на кровати распятая мощным телом чертова Бесаева.

— Руки распускаешь, да? — хрипит куда-то в ухо. — Мне нравится. Еще хочу, — шепчет.

Ухо меня предает. Оно становится резко особенной эрогенной зоной, на которую одуряюще воздействует концентрат голоса Давида. Долбанный ты виагрический тембр. Волоски на теле встают дыбом.

— Придется тебя наказать, Лин, — по щеке скользит влажный язык сволочи.

Зажмуриваюсь. Дыхание останавливается. Я читала про удушение, как некоторые извращенцы его практикуют, когда вот-вот должны кончить. Якобы испытывают невероятный кайф. Официально — я кажется они.

— Ничего тебе не дам, — из последних сил ругаюсь.

В бедра упирается бугор. Мама… Мамочки…

— Я с той самой ночи ни одну не тронул, — касается языком верхней губы. — Не хочу никого, кроме тебя. На хрен всех! Только ты. Снишься. Ты мне ночь за ночью снишься. Ворожейка чертова. Наколдовала все-таки в бане, — вибрирует. — Дай потрогаю немножко. Скучал же, Линка. Я так по тебе скучал.

17

17

Соврало чердак и покрышки сгорели. По ощущениям будто в лютый гололед на лысой резине рассекаю. Скорость две сотки как минимум. Или будто с парашюта сигаю, не дернув за кольцо. И вот только перед самой землей, проебав безопасное расстояние, раскрываю спасительный купол.

Нижнему рычагу — шиздец. Он дергается и рыдает, прокапываясь эякулятом, но Лина плевать хотела на мое изнывающее голодное тело.

У нее очередной заёбус.

— У тебя нос огромный.

Замираю. Не пойму. Целоваться мешает? Вроде никто не жаловался.

— Не понял.

Лина ужом выскальзывает, пока охреневший разум понять поворот событий пытается. В эти три секунды, помимо тела, психует еще и мозг. Какого черта я в ней нашел? Помешался совсем. Вызверяюсь на упрямо таращащуюся на меня Линку.

Ведь ехал с четким намерением: приехал-трахнул-свалил. Наказана! Прощай, встреча была ошибка.

И все!

Да кому я брешу? Когда полушария при виде наяды в трусы стекли и по ходу возвращаться оттуда не собираются. Точно порчу навела из-за сраных тех цветочков. И в баню ночью не просто так ходила! Ведьма длинноволосая.

Роняю взгляд вниз прямо на ее попочку. Ну какая! Сразу слюни течь начинают. Кругленькая, мягонькая и в целом отвал башни. Да за такой допинг можно душу дьяволу продать. В штанах происходит последнее восстание машин, еще немного и носителя уничтожит или разорвет. Никаких «айлбибек»-ов не случится.

— Ты Пиноккио! (*сказочный герой Коллоди — прим. авт.) — Чем больше врешь, тем сильнее нос растет.

— Этот? — показываю на член.

— Этот! — в нос втыкается палец.

— И где же я тебе напиздел?

— Возьми свой телефон и прочти! — швыряет подушкой.

Отбиваю.

— Дела давно минувших дней. Алё!

— Пхах! — презрительно. — Ставлю последний рубль, что врешь как дышишь.

— Поставь кое-что другое, — мстительно задираю, потому что знаю, что ни хрена я им не отвечал! И никого я не еб… то есть не трогал! — Слабо⁈

— Мнее? Слабооо?

Ох, моя наядовская дикая кошечка. В душе не колупаю бывает ли такое, но бестия разъяренная выдает по первое число. Ревнует же. Отворачиваюсь, потому что сейчас рот лыбой порвет. Она откликается. Видно все как на ладони.

— Ротик…

В лицо летит какая-то херня. На этот раз отклониться не успеваю. В бровь втыкается острое.

— Твою мать! — рявкаю, смахивая херню.