Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 16)

— Вытащи руки из меня, — слабо трепыхаюсь.

В ответ Бесаев перемещает кипяточные ладони вверх и накладывает арест на мою пылающую троечку. Сжимает, мягко гладит и черт знает что еще делает. Спасительный плед, иначе гореть мне в аду, что позволяю себе такой разврат перед людьми.

— Они пока не в тебе, — шепчет искуситель. — Но я могу. Хочешь?

— Я тебя задушу, Давид.

— Ммм.

— Не надо мне тут в уши стонать.

Ощутимый щипок на грани заставляет выгнуться. Чертов плед чуть не слетает.

— Назови еще раз по имени.

Рука ползет в широкой резинке спортивных брюк. Как так ему удается? Он что порно-курсы какие заканчивал? Почему так приятно? Возмущенно ору про себя. Но сил хватает остановить Бесаева, в беспамятстве вцепившись за запястье.

— Пожалуйста. Наклонись ниже, — задыхаюсь.

Проезжает губами по щеке, прижимается. Если повернусь, то зацеплю его рот. Какой хитрожопый, а! Не могу даже потянуться за чаем, хлебнуть хоть прийти в себя. Я будто на клей-момент посажена, как мышь на картонку. Бьюсь там себе в судорогах, а все — выхода нет.

— Ну? — подгоняет.

— Слушай, — облизываю пылающий рот.

От Давида идет жар и желание. Я всеми фибрами ощущаю пожарище. К стыду, оно мне ой как нравится, но все равно торможу себя. Ведь ничем хорошим не закончится. Будущего с Бесаевым нет! Он не предлагал, но я-то все равно знаю. А на разовые случки я не готова.

— Нет.

— Что? — моргает.

— Я сказала — нет.

— Лина, — моя толстовка резко одергивается. Руки Давида исчезают с космической скоростью. Он быстро отстраняется. В дурацком разочаровании успеваю подивиться мгновенной реакции. — Не надо так себя вести, ладно? — лицо Бесаева сейчас другое.

Очумело моргаю. Вместо разудалого весельчака и балагура передо мной сидит злой донельзя грозный хищник. Глаза сверкают незнакомым блеском, в теле носится негасимый огонь, оно напряжено и заряжено как перед последним решающим прыжком.

Я не знаю такого Давида. Еще немного и пар из ушей повалит. В шоке проезжаю по бревну подальше. Мне с ним еще ночь ночевать, если так-то. Может поспать у теплого костра не такая уж и плохая идея?

19

19

Жарко. Как же тут жарко!

С психом срываю с себя одежду до трусов. Неудовлетворенное тело психует. Каждая пора вскрыта и пульсирует. Подрываюсь с кровати. Лины нет, она все еще сидит у костра. А я не могу больше. Впервые свалил первым из теплой кампании.

Умыться бы. Плавлюсь нахрен.

Хватаю маленькое полотенце, снимаю ведро с печки и иду за дом. Благо там еще холодной бочка стоит. Выливаю на себя ледяную медленно, чтобы хоть что-то остудить. Бесполезно. Таращит полной.

С досадой смотрю на стояк. Падай. Падаай! Видишь не дают нам.

Упираюсь руками в края высокой бочки. Свешиваю голову. Что ж так не отпускает-то?

Первая женщина, которой не нравлюсь. Что ей не так? Почему упирается?

Все же просто. Загорелось пламя, так потушить легко. Кайфанули и все норм. Чего же так загоняться-то.

Но это Лина. Незамутненная моя. Хотел художницу? Получи, твою мать. Ебись теперь с ней как хочешь. То есть не то слово. Я бы очень рад, но она никак.

Тьфу, зарраза.

На лютом взводе влетаю снова в дом.

Швыряю все в угол, падаю в кровать. Едва прикрываю глаза, как снова возвращаются тактильные ощущения. Я их очень чувствую. От переизбытка слюны во рту потираю пальцами. Чувствую Линину кожу на горящих кончиках.

Тянет. Тянет.

Не могу сопротивляться, хоть сдохни.

Вбиваюсь затылком в подушку, тело дугой выгибает. Глухой стон срывается. С ненавистью откидываю одеяло, гудящий член возмущенно топорщится прямо в лицо, типа, ты че придурок, хватку растерял? Бери и давай, облегчи нам жизнь. Хватит рыцаря разыгрывать, ты ни хрена не он.

В целом да. Но с Линой выходит, что нет. Доспехи вырастают не спрашивая, как на Оптимусе (*трансформер из франшизы — прим. авт.). Срывать бесполезно, это неопровержимая функция работает как часы.

— Динамщица.

Накрываю голову подушкой. Все равно все слышу. Разговаривают, смеются. Безошибочно вычленяю голос Лины. Остались там девчонками, сидят щебечут своими русалочьими голосами. Наяды чертовы.

Тихие взрывы смеха добивают. Ворочаюсь. Взбиваю под собой комок. Снова психанув, вскакиваю и стелю все заново. Переворачиваю подушки, что хоть как-то охладить лицо. Впервые в жизни жалею, что за вечер ни капли не выпил. Мне надо сейчас. Но нету. Договор был — без алкашки. Не то, что я страдаю, но сейчас как лекарство нужно.

Проваливаюсь наконец в какую-то беспокойную муть.

И снится мне не рокот космодрома. А она. Моя отрава. Играет со мной. Дразнится. Пытаюсь ухватить, поймать притянуть к себе ближе. Уворачивается. Вот-вот догоняю и снова пустота.

Снова ее волосы по лицу хлещут, потом исчезают. Жму к себе. В паре секунд от удовольствия стою, жду пока соприкоснемся голыми телами и нет. Одежда. Много! Она обалдела? Нагло лезу стащить все, ну хоть во сне-то можно наконец Лину как следует оттр…

— Ты можешь спать спокойно?

Это не сон, да?

Открываю один глаз, привыкаю к темноте, жалея, что у меня нет пиратской повязки. Они говорят ей пользовались во мраке, чтобы быстро сориентироваться. Стряхиваю остатки сонной мороки.

Лежим друг к другу лицом. Пространство вокруг становится невыносимым.

И так что-то мне… Твою ж мать! Подрываюсь. Набираю воздуха в грудь.

— Раздевайся, — хриплю.

Переворачиваясь, ложусь на Линку сверху, даже пискнуть не успевает. Втыкаюсь ей в шею, с ходу атаковать начинаю. Плевать на сопротивление. Его почти нет. Я женщин на раз-два чувствую.

Лина замирает и прерывисто дышит.

Запускаю руку под футболку. Шарю там, как у себя дома. Никого так не ощущал, как ее. Так бывает, когда настолько прёт от женщины.

— Сколько можно надо мной издеваться? — кусаю за подбородок.

Преодолевая сопротивление, срываю шмот. Стаскиваю чашки топа вниз. Сползаю и втыкаюсь между двумя роскошными холмиками.

— Запрещаю доступ, — вцепляется когтями в затылок, вдавливает в себя, выгибаясь навстречу.

Дальше выключает. На пол летит все. Одежда, подушки, одеяла.

Наступает звенящая тишина, где только наши судорожные вдохи и выдохи. Ее волосы копной взлетают в воздух, потом подметают пол. Это я еще помню.

Сознание пропадает. В себя прихожу, когда врываюсь во влажную тесноту.

Она судорожно извивается, когда, вдалбливаясь, крепко держу за узкую талию.

Громкие влажные шлепки. Горячо. Горячо. Все, как хотел.

— Что мне делать без тебя, — поднимаю, прижимая спиной к распаленной груди. Придушиваю. Ищу сухие губы, щедро смачиваю. Сплетаемся языками и просто пиздец. Толкаюсь в нее сильнее и резче. — Лина…

— Ничего, — задыхается. — Просто… Мы просто…

Ага. Просто. В нашем случае никаких «просто» больше не существует.

— Если… просто, — дергаю мокрые бедра вверх, укладываю художницу лицом в подушки. С секунду любуюсь видом. Ах, какая, твою ж вашу-нашу! — Догги, Линочка. Догги. Это будет долго!