Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 23)

Динь-динь-динь.

Сообщает оберег в уголке о вошедшем, я не могу отвлечься, настолько зла.

— Никакого ужина не будет.

— Ах, так, — недовольно. — Окончательное решение? Подумайте….

— Окончательное решение. В вашем случае это откровенное домогательство. Я вам отказываю.

Мужчина грустно и мстительно морщится. Тщательно разглядывает ногти, небрежно роняет.

— Мне жаль. Про недостатки поговорим позже. Приготовьте документы по пожарной безопасности. Не мудрено если кто-то пожалуется от состоян… Что такое? — взвизгивает.

Я опрометью бегу из угла студии, куда успела уйти, чтобы взять кочергу. Есть у меня. От бабули досталась. Помирать так с музыкой.

— Ааа… Это… — теряюсь.

Не могу связать двух слов.

Бесаев треплет мужика одной рукой, как щенка. Орет ему всякое страшное в лицо. Про проверки, про пожарку, про меня. Защищает. Судя по мату, сильно защищает. Прям уши режет. Но я слушаю. Вытаскивает документы из кармана в миг побледневшего мачо, читает. Потом тычет мужика в корочки документы прямо мордой. Ааа, то есть он еще и никто. Просто придурок-шантажист.

От умиления едва не плачу. Он такой красивый, такой гневный, такой любимый. Ооо, не налюбоваться на него.

Прощаю Давиду все и сразу.

В другой руке у Бесаева такие красивые цветы. Невероятные. Желтые. Яркие. Нежные,

Цветы и крошечный пакетик. Присаживаюсь, чтобы прочесть… Драка дракой, но уж слишком пакетик знакомый. Бренд точнее. Сейчас я вспомню.

То есть… Откуда?

ОТКУДААА?

Это же ювелирка на Междуречке!!!

27

27

Ни на минуту нельзя оставить. Даже тут умудрилась чеканутого домогателя найти. Как тут в разуме остаться? Это не Лина, это чертова авария с максимальными последствиями.

Издаю нечленораздельные ревущие звуки, наблюдая как недоловелас подгребая ногу прется к машине. Инспектор-наебалово, вот кто он! Сука берхливая. Начистить бы ему посильнее напидоренную харю, чтоб раз и навсегда забыл сюда дорогу.

— Вот за этим ты меня отвадила? — не справляясь с собой рычу. — Чтобы недомерков собирать?

Лина что-то пищит, мне плевать. По ступеням поднимается еще один любитель искусства. Тщедушный сморчок с шейным платком. Где их только берут таких⁈

— Доброго дня, — торжественно вещает, вздернув острый подбородок.

За шиворот аккуратненько поворачиваю назад.

— Закрыто!

— Что вы себе позволяете?

— Давид! — возмущенно.

Разворачиваюсь прямо с этим грибом в лапе. Как вне себя ору.

— Я сказал — закрыто! На проветривание! Вам сюда в другой раз!

Захлопнув дверь, проворачиваю замок. Букет вместе с пакетом летит на изогнутую корягу, обитую черт знает чем. Дергаю жалюзи, скрывая все происходящее. Нехер глазеть! У меня невеста совсем с ума сошла, надо как-то разбираться.

— Ну зачем так швырять? — пищит, жалобно смотря на цветы.

Отбрасываю трость, на хрен больше не нужна. Мне и так норм, потому что Лина творит полную дичь. Я про все забываю. В башке одно — сколько можно???

— Цветы пожалела? — сдергиваю куртку.

Следом футболку срываю.

Медленно иду на долбанутую любимую женщину. Она вся растрепанная, волосы по плечам раскинуты, сваливаются беспорядочной копной. Глаза огромные. Руки с тонкими запястьями и пальцами в защите поднимаются к груди, она знает — сейчас смету.

И я смету. И нечего прикрываться.

— А меня швырять можно, да? — чуть тише. Не хочу пугать, просто я злой, как собака цепная. Меня не кормили уже много времени. Я вашу мать голоден и зол. — Лина?

— Я не швыряла.

Останавливается у стеночки. Похудела пипец как. Где мои потерянные формы, м? Пожираю Лину взглядом, так скучал, что сдохнуть можно. Она невидяще блуждает взглядом по плечам и рукам, по животу. Там, где горящие глаза останавливаются, жжет.

В горле ебейший затык. Сглатываю сбивающее с ног желание. Хочу не могу. Люблю не могу. Я вообще без нее не могу!

— Зачем ты приехал?

Еще и обижается. Ладно…

Буду наглым и борзым. По-другому не выйдет взять на абордаж. Мне этот абордаж позарез теперь.

Кладу руку на ремень, быстро распускаю. Похоть лупит по телу распаленными розгами. В моменте перестаю соображать. Лина шумно вздыхает, слабо стискивает предплечья. В глубоком вырезе выглядывает грудь. И это все. Это предельный предел.

— Картины посмотреть.

Рву к ней. Подхватываю, сажаю на широкий выступ. Вклиниваюсь между разведенных бедер.

— Так смотри, — дрожащим голосом. — Я-то причем?

— Ты больная? Или слепая? — хлопаю по жопе.

— Ай!

— Выбесила. Сколько будешь мозги выносить? Я тебе мальчик? Кто я тебе, Лина?

Прибиваю грудью, со злости сильнее стыкую союз аполлон с горящей атмосферой. Непостижимая мозговыжирательница.

— Так потрахаться хочется? — сдавленно. — К чему игры, Давид? Сколько еще тебя потом ждут неоприходованных просительниц, м?

— Ты о ком? — глажу по щеке, дурея от близости и запаха.

— Тем, кто пишет без конца в надежде, что порадуешь своим прибором выдающимся, — зло выпаливает. — Я не хочу! Пусти! Не буду с тобой. Ты все равно потом свалишь?

Ох и дура.

— Свалю? — сминаю на спине ее футболку, ткань трещит по швам. Лина дергается и все рвется. С трудом отлипаю от манящих сфер. — Я кроме тебя никого в упор не вижу. Кроме тебя со свадьбы Булатовых никого не трахал.

— Какая честь! — ерничает, но я прощаю.

— Снова начинаешь? У тебя пластинка заела? Замолчи! — втыкаюсь лицом в ее. Трусь о лоб, цепляю губы. — Сказал же — люблю. Что тебе еще надо? Мое слово пыль для тебя?

Руки сами блуждают по телу. Еложу везде, где придется. Трогаю беспрерывно. Каждую впадинку обрисовываю. Чумею от прикосновений, в голове звон. Не могу без нее. Самая-самая моя.

— Бесаев, — замученно. — Что мне делать?

— Верить, — член долбится в резинку боксеров, внизу все звенит. Еще секунда и вдребезги. — Ни одной бляди в телефоне. Всех убрал давно. Все в блоке. Лин, — целую. Впиваюсь в желанный рот, нализываю. Толкаю ее язык своим, такие замысловатые круги наворачиваю, что ловлю скачок давления. — Еще раз отморозишься, — хриплю в растерзанный рот, — по жопе отлуплю. Сильно.

Сдираю остатки одежды. Лина, изворачиваясь, помогает избавиться от тряпья. Мешаем друг другу.

— Ближе, — смещаю ее бедра ниже.