Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 21)

Смываю пену, перехожу к опасной зоне омовения. Грудь и живот Давида. Как же хорошо, что он в трусах, только это ничего не значит. Пизанская башня занимает видное и достойное место в обозримом пространстве. Такова селяви. Но я стойкая! И нечего тут намекать на то, что врачами не положено. И вообще, я здесь не за этим.

— Откинься немного, — прошу, снова щедро поливая губку гелем.

Затуманенный взор Бесаева повергает в смятение. Разве так больным положено смотреть? Очумело моргаю в ответ. Давид неторопливо елозит по мне взглядом. На веке быстро-быстро бьется пульс.

Зависает на мокрой футболке. Я и сама туда таращусь. Боже мой, я дура. Хлопок насквозь и чертово кружево тоже. Забыла надеть бюстик с поролоновыми вставками. Сдвигаю руки, закрывая грудную порнографию.

— Нечего пялиться, — бормочу.

Наклоняясь, возюкаю мочалкой по подсушенному телу. Кисти ходуном ходят, их не унять. Дава еще дышит так, будто не водные процедуры принимает, а нормативы сдает. Задерживаюсь на ключицах, ниже спускаться боюсь. И правильно делаю.

Руки Бесаева ложатся на бедра. Он бесстыдно раскладывает ладони на промокшем трикотаже. Гладит и откровенно лапает. А я судорожно глотаю влажный воздух.

Влажность везде! Здесь. По стенам. По полу. По моим трусам. Вез-де!

— Ниже, — хрипло.

Послушно опускаю ниже. Юзаю по животу, наблюдая как пена стекает по резинке боксеров. В голове борьба. Там просто вселенское сражение, где проигрывают обе стороны. Нет победителей. Да какая к черту борьба, я готова сдать позиции. Иначе зачем с ним в больнице пропадаю.

— Давид, — не своим голосом говорю. — Я сейчас выйду, и ты сам помоешься дальше.

Ноги Бесаева разъезжаются по скользкой плитке. А я въезжаю между, как нож в масло. Он крепко обнимает меня и лицом вжимается в мой живот. Трется, что-то болезненно стонет. С осторожностью глажу бритый затылок, слегка царапаю ногтями. Знаю, что ему так нравится.

— Долго мучить меня будешь?

— Я не мучаю, Давид.

— Не, — гладит пальцами поясницу, — как с чужим себя ведешь.

— Совесть есть так говорить? — намекаю на то, что постоянно с ним нахожусь.

— Я не о том, — морщится.

— О сексе? — затрагиваю пизанскую башню.

Вздыхает. Заглядывает в глаза. Меня накрывает, потому что впервые вижу, чтобы он именно так смотрел. Открыто и уверенно. Но все равно в глубине зрачков плещется измученность и болезненность. От этого Бесаев становится уязвимым, а я не хочу делать Даву уязвимым.

Наклоняюсь и осторожно целую в потрескавшиеся губы.

— Я о нас, Лина.

— Ммм. И что «мы»?

— Лин, — вода льется, создавая нам странную атмосферу. Со стороны вдвойне странно. Больница, душ, гель и мы двое. Раненый и больная на голову девушку, свихнувшаяся на раненом парне. И по какой-то дурацкой причине у этих двоих что-то все время не складывается. Две долбанутые страдашки. — Лина, — заглядывает в глаза. Прижимает сильнее, чувствую бедрами, как оглушительно тарабанит сердце Давида. — Я тебя люблю.

Прикрываю глаза. И пусть весь мир подождет. Это отходняки от наркоза? Так вроде бы наркоз был давно. Что мне с этим делать?

— Давид…

Тяжело сглатываю.

Мне тоже хочется сказать, что люблю. Тоже хочется обнять, хочется раствориться в признании, но я же долбанутая.

Долбанутая от ревности, потому что на телефон Бесаева все еще приходили ужасные сообщения с просьбами встреч, секса, обещаний неземного кайфа и так далее. Как с этим жить? Как я буду делить его с очумевшими девками? Пусть Бесаев не ответил ни одной и пусть для него это не имеет никакого значения, мне как быть?

Он их тупо удаляет, блочит, все равно послания не заканчиваются. Давид их даже не читает, их читала я! У меня ощущение, что его номер как реликвию из лап в лапы передают. Как с этим быть?

— Не надо ничего говорить, Лин, — кривовато улыбается. — Я без всяких там тебе сказал. Ответка не нужна. Я все понял. Просто хотел, чтобы ты знала. Влюбился, — ранено улыбается. — Как пацан голову потерял, представляешь? Ну если ты не…

— Ты ничего не понял, — наклоняюсь. — Ничего. Дурак! — обиженно обзываю. — Неужели не видно, что я…

В дверь душевой нетерпеливо и нахраписто стучат.

— Поторопитесь, пожалуйста. Там очень много людей, вы не одни.

25

25

— Это кольцо символизирует любовь. Бриллиант в центре и нежная россыпь желтых топазов символизирует, — как заевшая пластинка повторяет консультант. Меня нервирует бесконечная трепотня. Я и так ни один день думал, чтобы припереться сюда, — преданность и верность.

Чего только не наплетешь, чтобы сбыть товар с рук. Кольцо дорогое. Но у меня и женщина не дешевая, чтобы ей всякое говно покупать. Если отдавать свои яйца в единоличные владения, сделать нужно все с треском и помпой.

Или как там у девочек положено? Им же нравится, когда все самое-самое.

— Вы все еще раздумываете? — подобострастно склоняется.

— Дайте подумать. Оставьте на минуту.

Он молча расшаркивается и наконец сваливает.

Расставляю колени, опираюсь на трость и внимательно таращусь на бархатную подушку. Камни переливаются. Красивые. Теплые. А Лина все еще на расстоянии держит, как кобеля на привязи. Не торопится раскрываться.

После больницы времени прошло достаточно, можно было все начать заново и закончить.

И ни хе-ра. Рисует! Днем и ночью наяривает в мастерской пока на больничном парюсь. Меня туда никто не пускает. Встречаемся иногда в кафе попить кофе. Все!

Вздыхаю. Воздуха не хватает. Что ей надо, в ум не возьму. Может это тактика такая? Убойно-зубодробительная.

Маню продавца, подогнув коленки прибегает. Что ж за манеры холопские? Бесит аж. Сервис полное говно! Продают дорогой товар, ведут себя как халдеи-жополизы. Взрывает нутряк. Все на хрен бесит. За сбыт любой херни готовы мать родную продать. Тьфу!

Закидываюсь успокоительным. Мне надо, да. Нервы ни к черту.

— К кольцу стильный букет желтых цветов.

Отстраненно командую.

— Каких? — проскакивает человеческая эмоция. — Желтых? — недоверчиво. — К разлуке же.

Кому как. У нас вот наоборот получилось.

— Присядь, — двигаюсь на диване. Тутырится на край. — Ты ведь нормальный на самом деле, да? Если тут заставляют зады нализывать за покупки — моргни. — Парень думает. С лица спадает придурочная угодливость, он медленно моргает. Наконец-то передо мной человеческое лицо. — Так вот. Это на самом деле самое классное кольцо? Лучше есть? Она у меня незамутненная девушка, понимаешь? Мне нужно, чтобы посмотрела на кольцо и сразу поняла серьезность намерений. Навсегда. Понимаешь?

— Оно самое лучшее, — подтверждает.

— Тогда цветы еще нужно.

— Минуту, — достает телефон. Придирчиво роется среди букетов. Останавливается на двух, сопоставляет картинки. — Мы сотрудничаем с тетей Тур, у нее очень крутые веники. Дизайнерские. Прежде скажите пару черт вашей избранницы. Какая она? Особенности. Исходя из этого все сделаю в лучшем виде.

Думать нечего. Отвечаю сразу.

— Отважная упрямица, которая мне не верит. Самая красивая. Самая безбашенная. Самая страстная. Самая склочная. Самая бесячая. Самая долбанутая. Самая любимая.

— Хватит, — улыбается продавец. — Вот этот.

Я ни хрена не понимаю в цветах. Но то, что я вижу сражает. Небольшой букет из непонятных цветов, не знаю, как они называются. Мелкие яркие бутоны переплетаются между собой, образуя буйное соцветие тепла, света, острия наваждения и всего того, что словами не выскажешь.

— Беру.

— Хорошо.

Делает заказ. Обещают привезти через полчаса. Пока запаковывают, пью душистый чай.

Ну что, пришла та самая минута. Ссышь, Бесаев? Ставлю чашку на блюдце, пальцы дрожат. Ссу, конечно. С нейтральным раскладом Лины могу пойти в известном направлении. Я не понимаю, что у моей мегеры в голове.

Контакты почистил. Я же не дебил, какой девушке понравится, что на трубу ее мужчине (а я её! И не хер мне тут) откровенно пошлые сообщения падают. Задолбался отбрехиваться.

В квартире прибиралась и готовила моя сестра! Я бы домой ни одну блядь не завел. В больнице был момент поговорить, и я пытался объяснить, что подкаты и воспоминания в месседжах ничего не значит, но моя незамутненная сделала вид, что ей плевать. Типа, не понимаю, о чем ты. А у самой глаза на мокром месте. Храбрый портняжка, твою мать-то.