Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 19)

— Пошел ты, — беззлобно огрызаюсь.

— Не звонила?

— Не-а.

— А ты?

Ни один раз. Толку нет. Как в воду канула. Качаю головой.

— Домой?

— Нет ее, — с досадой говорю. — Не открывает. Будто переехала куда и пропала.

— Интересное кино, — тянет. — Цапануло, Дав? — издевается. — Все же попал в наше болото? Пиздоболище. Как ты там говорил: я ни с кееем, на хрен такое надо.

— Не до шуток, Саш, — даже улыбаться не охота.

Че-то кисло совсем. Первый раз отвергли. А я вляпался походу насмерть в долбанутую бегунью на длинные дистанции. Ведь не побоялась свалить одна черт знает куда. Идиотка, бараша твердолобая. Хорошо хоть собаки бродячие за зад не погрызли.

— Собираемся, — неожиданно влетает Макс, — бегом!

Мы подрываемся. Не спрашивая ничего. Ермаков серьезен и собран.

— Быстро! В ТЦ захватили заложников. Одна минута на сборы.

В душе ничего не дергается. Такая работа. Сложная и привычная. Одеваемся, полная экипировка. Бронник, каска, оружие. Грузимся в автобус, получаем боевую задачу.

Отправляемся на место.

22

22

Не хочу домой. Не хочу! Мне достаточно того, что в один из вечеров приезжал Бесаев. Ой, я потом чуть с Ланкой не поссорилась. Ну зачем дала домашний адрес? Я не хочу его видеть. Мужественно приняла решение — чем маяться, лучше переплакать.

Не будет Давид лишь со мной, а я собственница. Вся в мать. Если мое, то навечно.

Вытираю текущие сопли и слезы.

Брехун. Я ему только на «потрахаться». Вон сколько написывают во все мессенджи. Лучше умру здесь в одиночестве. Встаю с кресла, подергиваю штанишки. Все сползает, сил нет.

Хоспади, кто это? Шарахаюсь от большого зеркала. Синяки в пол лица, волосы спутались. Черты лица заострились жуть. Ключицы выпирают из растянутой футболки.

— Ужас, — бормочу. — Никогда так стремительно не худела.

Растерянно смотрю на столик. Одни обертки от чая и всякой ерунды. Боже, я путем почти неделю не ела. Хлопаю себя по бедрам. А они растаяли. Ну стресс же, от него худеешь быстрее всего.

Все исписано Давидом. В той или иной композиции явно проступают его черты. Бесаевские. Почему так заклинило⁈ Приворожил он меня что ли? Скотииина.

— Ненавижу, — бормочу.

Ломка имени гулящего кобеля не заканчивается. Изгнать беса из крови бесполезно. Тьфу!

Почему он? Почему все так? Почему страдаю по нему? Он же нет. С него станется. Небось завалил там очередную красотку и весело проводит время, а я умирай, как белая роза зимой на помойке.

Все испортил!

Снимаю с подрамника портрет. Подсознательно выбираю тот, что хуже всех получился и деру на мелкие кусочки. Вот тебе, гад небритый. Особо раздираю по линии груди, пусть у Бесаева там также жжет, как и у меня. Горячо и больно.

— Лин.

Стук в дверь тревожный и громкий. Подскакиваю на месте.

— Лина, открой!

Это Ника. Подрываюсь к двери, проворачиваю многочисленный засовы. Для кого они это неважно, мне с ними спокойнее. Моя студия — моя крепость. Дергаю двери. На пороге всклокоченная Ника.

— Ты здесь, — выдыхает.

— Да. Что произошло?

Ника проходит. Спина прямая, будто палку всадили. Глаза лихорадочно блестят. На щеках рваные пятна. Растеряно отступаю назад. Что-то случилось, что-то…

— Ник, — шепчу.

— Я пришла к тебе потому, что знаю Давид тебе не безразличен, — тихо говорит, глядя прямо в глаза. — Ведь так? — обводит пальцем многочисленные портреты Бесаева.

Нервно сглатываю.

— Обязательно отвечать?

— Нет. Сама вижу. Лина, случилось кое-что.

Не справившись с эмоциями, дернувшись, то ли всхлипывает, то ли всхрапывает. Настолько нервно все, не могу разобрать. Именно этот странный донельзя жест Ники приводит в ужас. Сгребаю непослушными пальцами ворот футболки. Мне душно.

— Говори, — сиплю.

— Давид…

Не дослушав, оседаю на пол. Перед глазами темнеет. Он умер? Погиб? Что из этого я не хочу слышать? В душе тарарам поднимается. Не понимаю, что делать, встать, бежать, закричать, разбить хоть что-то? Меня наизнанку, навыворот внутренних органов. Четкое ощущение, что в теле происходит мгновенная перестройка всех процессов.

Тяжело шатаясь, встаю. Загребая ногами пол, тащу с вешалки шарф. Обматываю вокруг шеи несколько раз.

— Поехали, — непонимающе смотрю на Нику. Что она стоит. Нам же пора. — Ника, едем.

— Лина, — медленно идет. Берет за руки, внимательно заглядывает в глаза. — Ты разутая и раздетая. Там холодно.

— Что ты стоишь? — качаюсь. — Зачем ты стоишь⁈ Едееем!

— Тссс, — затягивает назад. — Попей, — дает воды.

Послушно пью. Послушно иду к маленькой раковине, где Ника умывает меня ледяной водой. Постепенно прихожу в себя. Боже….

Падаю в кресло, закрываю лицо ладонями.

— Что с ним?

— Ранение, — без пауз.

— Почему?

— Работа, — разводит руками. — Ты законсервировалась здесь. Ничего не смотришь. ТЦ захватили придурки. Он освобождал заложников. Один бандос ранил Бесаева.

Ясно. Сжимаю зубы. Слезами не помочь, так? Поэтому сгорю потом, пока нужно ехать и стараться быть сильной.

— Какая больница?

— Девятка.

— Минуту.

Натягиваю на себя одежду. Быстро заплетаю волосы. Кошелек тоже беру со всеми деньгами, что есть. Все на картах. Вдруг понадобиться на что-то. Я оплачу без разговоров.

Не время думать, что было у него и с кем, я помогу потому, что… Ну… Как будто только я… Вот и все.

Едем в больницу. Ника рассказывает, что операция уже сделана. Давид в реанимации. Звал меня. Ни маму, ни кого-то еще. Меня. Опускаю ресницы и щедро смачиваю их слезами.

А чуть позже меня пропускают к Давиду в реанимацию на две минуточки.