Елена Вербий – Давши слово… (страница 8)

Один из мужчин рывком открыл дверь павильона, за ним стремительно вошли ещё двое. Они сразу оказались перед женщинами. Маленькая тумба конторки-прилавка, открытая со всех сторон, защитой служить не могла. Павильончик действительно был миниатюрным.

– Руки на стол, чтоб я видел! – рявкнул кто-то из них.

Валентина Петровна охнула и схватилась за сердце. Рита прижала книжку к груди, распахнув обведённые чёрным карандашом глаза.

Мужчины были в одинаковых серых строительных спецовках. На лбы до самых бровей натянуты бейсболки. Тёмные очки под ними скрывают пол-лица.

– На прилавок руки, я сказал! Порежу, – гаркнул мужчина и покрутил перед лицами испуганных женщин широким лезвием ножа.

– Да вы что? Да вы что? – запричитала Валентина Петровна и получила лёгкий, но вполне ощутимый укол ножа под рёбра.

– Заткнись, дура! Будете слушаться – останетесь живы. Начнёте кобениться – зарежем.

Рита ойкнула.

– И тихо мне! Ни звука!

Кнопка вызова охраны была под столешницей около Риты, но, растерявшись, девушка о ней даже не вспомнила. Она уронила книжку и безропотно положила кисти рук на прилавок. Мужчина с ножом подтолкнул Валентину Петровну под локоть. Она тоже вытянула дрожащие руки вперёд.

– Ключи от витрин, – потребовал он.

– В ящике, – пролепетала Валентина Петровна.

– Достань, – приказал тот, что с ножом.

Женщина повиновалась и достала из ящика конторки связку ключей.

– Покажи, какой из них от павильона, а какой от задней двери.

– Они на другой связке, – Валентина Петровна указала глазами на открытый ящик.

Тот, что был с ножом, пошарил в ящике, достал связку ключей, бросил её одному из своих спутников и распорядился:

– Один запирает входную дверь, второй пакует этих куриц в подсобку. Быстро!

Что происходило дальше, женщины не видели – выполняя распоряжение, двое других заклеили им глаза и рты, крепко скрутили запястья за спиной и лодыжки ног армированным скотчем и без всякого почтения пихнули на пол.

Некоторое время продавщицы лежали, боясь шелохнуться и чутко прислушиваясь к происходящему в торговом зале. Они слышали звяканье ключей, щёлканье замков, шорох открываемых дверц витринных шкафов, шуршание выдвигаемых ящиков, шелест бумаги и шарканье подошв о линолеум. Только разговоров не было слышно – грабители не произнесли больше ни слова.

Спустя какое-то время налётчики вытащили продавщиц, как мешки с картошкой, из торгового зала и затолкали в маленькую кладовку. Хлопнула дверь, щёлкнул замок, пискнула включившаяся сигнализация. Всё смолкло.

Валентина Петровна лежала на боку, скрючившись. Болела голова, ушибленная о деревянный стеллаж. Ныл оцарапанный бандитским ножом бок. Рита, которую пихнули сверху, больно давила на ноги. Сколько они так пролежали, женщина не знала, но ей казалось, что целую вечность. Пока в их павильоне шуровали грабители, вроде и страшно не было. Разве что, в самом начале нападения. Но теперь в маленьком душном помещении вдруг пришло осознание случившегося, и Валентину Петровну обуяла паника. Сами собой хлынули слёзы. Нос тут же заложило. Показалось, что не хватает воздуха, и она начала судорожно и шумно хватать воздух ртом. Женщина с ужасом думала о том, что дома её никто не ждёт – муж накануне уехал в командировку, и некому вытащить её из беды. А тут ещё Рита начала ворочаться и больно давить то на связанные ноги, то на живот, задевая и без того саднящий бок. Валентина Петровна подтянула, насколько это было возможным, колени к груди и постаралась свернуться так, чтобы Рита задевала её, как можно меньше. Девушка всё возилась и возилась, ударяя Валентину Петровну чем-то твёрдым, наверно, ботинками. Потом вдруг послышался шелест сдираемого скотча, болезненное оханье Риты, а следом чьи-то руки стали ощупывать Валентину Петровну. Она в отчаянии замычала.

– Сейчас, – проговорил Ритин голос над самым ухом Валентины Петровны. – Сейчас я освобожу вас. Потерпите. Тут так темно, что я всё на ощупь делаю, поэтому немножко неделикатно получается.

Валентина Петровна замерла, чувствуя, как девушка ощупывает её, немного царапает, а потом рывок! Саднящая боль от сдираемого скотча на запястьях – и заломленные за спину руки, наконец-то, свободны.

– Вы с лица теперь сами плёнку снимите, а я вам ноги освобожу, – сказала Рита.

Спустя минуту Валентина Петровна почувствовала, что может двигать ногами.

Она без всякой жалости к себе рывком дёрнула скотч со рта и с глаз. Ей показалось, что на клейкой ленте остались ресницы с бровями – так было больно. Но это была сущая ерунда, по сравнению с полученной свободой, возможностью открыть глаза и разговаривать.

А деятельная Рита уже билась в запертую дверь кладовки худосочным телом. Дверь подрагивала, но не поддавалась.

– Погоди, так ничего не получится, – Валентина Петровна, постанывая, поднялась на ноги и пошарила в кармане юбки. – Вот, у меня есть для ногтей… Сейчас…Тут ведь замок простенький, надо только… Ну вот, мы свободны.

Нащупав пальцами место на двери, где вместо замочной скважины была заглушка с небольшой выемкой, Валентина Петровна маленькой металлической пилкой отперла замок.

Они вышли из кладовки. Рита провела рукой по стене, нашла выключатель. В свете загоревшихся ламп они увидели распахнутые двери пустых витринных шкафов. Стеллажи в кладовке, где они лежали, тоже совершенно пусты. Ни одной бумажки не оставили.

– Даже книжку мою унесли, уроды! – сказала Рита.

Валентина Петровна аккуратно потрогала губы и щёки, которые нещадно болели.

– Не только книжку, но и наши сумки, – проговорила она. – Да плевать на вещи! Главное, что мы с тобой живы и здоровы.

– Ой, у вас кровь, – испуганно сказала Рита, указывая пальцем на бок Валентины Петровны.

Та только усмехнулась и сразу болезненно сморщилась:

– Царапина. Ты лучше скажи, как тебе освободиться удалось?

Рита растопырила пальцы.

– Ногти помогли. Когда ни ушли, я ногтями продырявила скотч на ногах. Потом сняла с губ наклейку, и зубами руки освободила.

– Как же это у тебя получилось? Или тебе руки спереди связали?

– Нет, тоже за спиной, как и вам. Только мне это всё равно, я гуттаперчевая – в детстве акробатикой занималась, сейчас – йогой, так что изогнуться могу как угодно.

Валентина Петровна покачала головой:

– Больше никогда не буду насмехаться над твоими ногтями. Если б не они…

– Я бы и так справилась, честно говоря. Только тогда не ноги сначала бы освободила, а рот, – Рита полюбовалась на растопыренные пальцы. Кисти рук были ещё слегка отёкшими, на запястьях – ссадины. – Мне просто нравится. Красиво же! Надо милицию вызывать, – без паузы и всякого перехода сказала она.

– Надо, – согласилась Валентина Петровна, – вопрос: как? Связи у нас нет, двери заперты, ключи унесли вместе с товаром. Придётся утра дожидаться. Если повезёт, внимание какого-нибудь прохожего привлечём.

– Здесь прохожего можно до морковкиного заговенья ждать. Вот что мы сделаем! – Рита схватила стул и с размаху ударила им по входной двери.

Звон разлетевшегося стекла заглушил возглас Валентины Петровны:

– Сумасшедшая! Нам же за него платить придётся!

– Не придётся. На грабителей свалим. Зато сейчас охрана приедет, они ментов и вызовут, – девушка поставила стул, уселась на него и победно посмотрела на старшую подругу.

– Ты права. Так и скажем.

Валентина Петровна села на второй стул, и они стали ждать приезда охраны.

Алик высадил Катю около дверей общежития, и отъехал на небольшую парковочную площадку у торца здания. Он вышел из машины и занялся её помывкой: протёр ветровое стекло и боковые зеркала, поливая водой из пластиковой бутылки со слегка прикрученной крышкой. Он уже вытирал руки салфеткой, когда к машине вразвалочку подошёл высокий спортивный парень в слегка помятых трениках, майке-алкоголичке и резиновых шлёпках на босых ступнях.

– Зря марафет наводишь. Твоему ведру это не поможет. Лажовая тачка, – пренебрежительно сказал он.

Алик не удостоил вниманием говорившего.

Давным-давно, когда Борис появился у них в доме и начал принимать участие в «воспитании» сына подруги, Алик долго не мог к нему приспособиться. У нового «папы» был особый подход к наказаниям – лишение чего-то значимого для ребёнка. Сначала это были сладости, потом запрет в выходные покидать детскую комнату. Мать никогда не вмешивалась, ни разу не выслушала доводов сына и не приняла его сторону. Она предоставила мужу полную свободу в выборе воспитательных методов, поскольку была твёрдо убеждена, что мальчиков должны воспитывать мужчины. Попытки Алика соответствовать требованиям Бориса не приводили к поощрениям. Отчим был равнодушен к его успехам, едко насмехался над неудачами, приговаривая: «Сам виноват», – и всегда был недоволен. Понадобились долгие годы, чтобы Алик понял, что реагировать на унижение – значит обороняться, а это только на руку оппоненту. Он перестал показывать, что его задевают слова отчима. В конце концов, Борису надоело безразличие пасынка, и он прекратил изводить его «воспитательными моментами». Но этот урок и сделанные выводы помогли Алику в дальнейшем справляться с теми, кто желал нанести ему оскорбление. Поступление в военное училище, по сути, было бегством от тотального родительского равнодушия.

– Молчишь? – набычился парень. – Ты вообще, что за хрен с горы?