Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 99)
– Я тоже работала, Дим, – оповещает ровно, а по сути, отмахивается.
– Да дрыхла ты! – пилю я на взводе. – Если бы не дрыхла, что-то бы мне написала!
Пиздец теория, да?
Из Испании звонят. Стыд не признают, но так как все всегда пеняют на них, настаивают на незамедлительном рециклинге вопроса.
Соррян, ребят. Я не в ресурсе.
– С какой стати мне тебе писать, Дима? – припечатывает Шмидт с холодком. – Если тебя так интересует чистота, можешь взять белый платочек и пробежаться по поверхностям. Я за свою работу отвечаю.
Хуй там меня интересует чистота.
Совсем другие интересы натягивают до звона нервы.
– Ты скучала по мне, – выпаливаю ей в лоб в подспудной надежде препарировать таким образом загадочный ведьминский мозг.
Реакций – рать. А если точнее, одна. С той самой приставкой в виде глухого согласного «с».
– Нет, конечно, – флегматично отражает малахольная служанка. Схватив из вазы конфету, отправляет ту в рот. Откусывает край конуса и сосредоточенно смотрит на начинку. – Ты точно заработался, Димочка. Подкрепись.
Если бы мы реально снимали фильм, это было бы частью скрытой рекламы – эстетичной, но все же раздражающей.
Сука, лучше бы мы так гондоны популяризировали! Тогда бы Шмидт не пришлось глотать гормоны и, как следствие, кровить.
По-тихому закипаю. Однако помня все предыдущие стычки, в позицию нападения переходить не спешу. Слишком растерян.
Надо собраться с мыслями.
– Димочка! – выдыхает Фиалка взбудораженно, едва успев прожевать шоколад. – Ну, читай же скорее весь отчет! Интересно, что там написано!
Все, что ей от меня нужно.
Есть вариант уйти в отказную, но, черт, тогда, вероятно, Шмидт тупо свалит домой.
Скрипнув зубами, склоняюсь над треклятой папкой.
– Двадцать пятое мая одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года, – читаю мрачным тоном, без какого-либо энтузиазма. – Партия номер четыреста семнадцать дробь тысяча девятьсот тридцать семь. Ответственные лица: Алексей Карпович Миронов (заведующий лабораторией), Матвей Харитонович Орехов (главный химик), Игорь Николаевич Синьковский (главный техник)…
– Ой, ладно, – перебивает меня Лия. – Опустим имена! Давай к сути, Фильфиневич! Ума не приложу, как ты находишь среди этих бесконечных петель буквы! Я должна бы ввернуть шутку о том, что ты отточил мастерство, читая рекомендации своего лечащего врача. Ахаха. Но я промолчу!
Сглотнув, напряженно прочищаю горло. А едва только вскидываю на Шмидт взгляд, глотку снова пережимает.
– Да уж, молчи, зверушка, – хриплю на автомате.
Сказать бы еще что-то… Но огонь в ее глазах, несмотря ни на что, неохота гасить.
– Читай же, Дима! Читай!
И я снова склоняюсь над папкой. Пока перечисляю указанное в отчете оборудование, периферийным зрением вижу, как Лия кивает и загибает пальцы.
– Угу, угу, угу… Это все понятно, – бормочет она. – Угу, угу, угу…
Ступор у нас двоих случается, когда я озвучиваю использованные в процессе производства сырье и реактивы. Таращимся друг на друга ошалелыми глазами и ни слова не говорим.
Сердце гулко ударяется о ребра. И этот грохот быстро нарастает до тех пределов, когда кажется, что тебя либо оглушит, либо разорвет на куски.
Вашу мать…
Я слышу шумный выдох, но не сразу соображаю, что исходит он от меня.
– Ли… – шепчу без какого-либо понимания, что говорить, просто потому что молчать уже невозможно.
Не надо быть никаким химиком, чтобы понимать…
– …твои предки занимались изготовлением запрещенных веществ?
Но я, блядь, не могу в это поверить.
А потому разъяряюсь:
– Эй, только не надо делать из меня наркобарона, ок?! Наверняка есть разумное объяснение. Это ведь тридцатые годы, Шмидт! Алкалоидные растения широко использовались в медицине! Элементарный пример, тупо навскидку: для производства долбаного сиропа от кашля! Или ебучей настойки от диареи! Обезболы, в конце концов!!!
– Да… Использовались в медицине… И сейчас что-то используется… – соглашается Фиалка совсем неуверенно. Что меня конкретно сражает – в ее глазах стоят слезы. – Но законное изготовление препаратов никогда не происходит в подвалах, Дим. К чему такая конфиденциальность? Это слишком… Слишком заморочено, не находишь? Да и… Какое отношение к медицине имела твоя семья, Дим?
И тут я, не зная, чем крыть, затыкаюсь.
Поднявшись на ноги, принимаюсь бессознательно метаться по гостиной. Нервными движениями рук взъерошиваю волосы. Честно? Хочется вцепиться в них изо всех сил. И возможно, выдрать. Или же просто оттянуть, чтобы заорать. Хрен знает! Я в раздрае! Скольжу вмиг задрожавшими кистями дальше. Натягивая кожу, растираю онемевшее от потрясения лицо.
– Это какая-то хуйня… какая-то хуйня… какая-то хуйня… – топлю задушенно, без особой сознательности. Пока не заставляю себя тормознуть перед подскочившей на ноги служанкой. – Слышишь меня, Шмидт? – горланю в ее сторону с гребаной угрозой. – Все это полная хуйня!
– Окей, – толкает она сдавленно. – В таком случае давай для уверенности спустимся в лабораторию и посмотрим другую документацию.
Безусловно, я соглашаюсь. Больше Лии туда рвусь. Не заморачиваясь над осторожностью, без промедления мчим к особняку, врываемся в танцевальный зал и проходим в таинственные коридоры проклятого подземелья.
Хватаю тот самый факел, поджигаю и, ориентируясь на память, из-за которой меня тотчас начинает плющить, устремляюсь в сторону лаборатории.
Шмидт отстает. Что-то вопит мне в спину. Не реагирую. И, как следствие, в нужное помещение влетаю в одиночку. Пристроив факел в держатель на стене, врубаю электрический свет, бросаюсь к шкафам и принимаюсь суматошно копаться в собранных там папках.
Пока изучаю содержимое отчетов, актов и протоколов, словно загнанный зверь дышу.
Один документ – и у меня встают дыбом волосы. Второй – стопорится дыхание. Третий – скручивает, на хрен, живот. Четвертый – раскалывается череп. Пятый – трещит сердце.
Сомнений быть не может.
– Производство было массовым, – толкаю я севшим от гребаного шока голосом, как только инициирую рядом с собой Шмидт. – И это не сироп от кашля.
– Эм-м… Может…
– Я не хочу это обсуждать, – высекаю грубо, швыряя последнюю из изученных папок на стол.
Тяжело выдохнув, упираюсь в искореженное временем дерево ладонями. Две секунды тишины, не больше. А после я, мать вашу, как заору! Разъяренно ринувшись в атаку, которой требует моя душа, сгорая в агонии боли, сметаю с поверхности стола все мензурки, пробирки и колбы. Стекло с резким звоном разлетается по лаборатории на осколки. Этот пронзительный звук сотрясает обе наши реальности, разрушая установленный между ними контакт. И на этом я не успокаиваюсь. С тем же агрессивным отчаянием штурмую шкафы. Рассекаю руки в кровь. Но что мне до них, когда у меня разорвана в клочья душа!
– Дима… Дима… Димочка… – прорывается в мое затравленное сознание голос, который способен ужаснуть и приворожить, взбесить и возбудить, окружить нежностью и ею же заразить, поставить на колени и возвысить, ранить и излечить, уничтожить и воскресить.
Стискивая руки в кулаки, оборачиваюсь. Впиваюсь плывущим взглядом в Фиалку. Сердце содрогается, на последнем издыхании дает бой и поднимает при этом такой вой, что все живые и неживые существа глохнут. Я слышу их потусторонний писк. Из-за него пошатывается моя концентрация. Но я обхватываю грозящую соскочить с плеч голову ладонями и, покачиваясь, иду на Фиалку. Каждый метр непосильным трудом преодолеваю. Так что когда, наконец, добираюсь, едва не съезжаю на складывающихся гармошкой ногах на усеянный осколками цемент.
– Фиалка… – роняю на выдохе и обвиваю ее тело руками.
Покидающий мой рот странный влажный звук крайне похож на рваное всхлипывание. Торможу его, утыкаясь губами в пахнущие вишней волосы. Прикрываю веки, и перед моими веками взрываются звезды.
– Фиалка…
Сжав окровавленными ладонями ее лицо, нахожу рот и вжимаюсь в него с такой силой, будто иначе не смогу совершить следующий вдох. Грудная клетка тотчас расширяется. Спустя две секунды, на выдохе, ее внешнюю оболочку и содержимое прошивает сотнями импульсов.
Фиалка размыкает губы. Поцелуй перерастает в шквал. Но в этом шквале нет хаоса. Чистая сила. Могучая стихия, которая поднимает нас на ступень выше – очередную стадию неосознанной, но дико крепкой близости.
53
© Дмитрий Фильфиневич
Вероятно, прозвучит исключительно пафосно, но из подземелья в тот вечер я возвращаюсь другим человеком. Ошеломляющие сведения из далекого прошлого старинного рода, гордостью за который я жил, оставляют в моей душе неизгладимый, словно выжженое клеймо от тавра, след.
Нихуевый привет, согласитесь?
Я не просто оглушен раздобытой с подачи Шмидт информацией. Я ею разгромлен.