Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 100)
Она была со мной в лаборатории, слышала о запрещенке, видела всю ту жесть, что я творил, позволила в припадке целовать, по пятам шла из подземелья, но, лишь оказавшись в коттедже, я осознаю, кем Шмидт на самом деле является и каким компроматом теперь на мою семью владеет.
Обернувшись, пригвождаю служанку взглядом.
– Если ты где-либо хоть словом обмолвишься… – стартую реально жестко, как натуральный живодер.
Но не заканчиваю. Не могу.
Тот стержень, о котором до настоящего времени лишь слышал, заявляет о своем наличии внутри меня. Вот только работает обнаруженный механизм странно – преодолевая мой юношеский инфантилизм, накручивает на этот стальной бур половину моих внутренностей. Я, блядь, попросту лишаюсь возможности говорить.
Что еще за хрень? Почему, мать вашу, так больно? Разве не должен этот прут давать мне дополнительную мощь?
Я дебил, что думал, будто сила – это легкость?
Да, я дебил.
Сердце, превращаясь в пресловутый камень на душе, становится обузой. Тяжело стуча, тянет на дно.
Глаза Фиалки сверкают чувствами, которые мне сейчас особенно сложно переваривать. Это обида и грусть. На гнев мне плевать. Если бы она бросилась с кулаками, не сопротивлялся бы. Однако Лия, скрещивая на груди руки, остается на месте.
– Ты сейчас серьезно, Дим? Вот эти все допущения, предупреждения, угрозы и психологическое давление... Это серьезно?! Такого ты обо мне мнения? Думаешь, побегу всем рассказывать? Ну ты… Ты сволочь, скажу я тебе, Дим! Ты сволочь!!! – горланит ведьма путанно, выражая поразительную степень волнения. – А говорил еще, что мы можем друг другу доверять! В чем твое доверие?! Ты так низко меня ценишь! Считаешь, я стервятник?! О Боже! Боже!!! Все, что я в тебе ненавижу, не связано с прошлым твоей семьи! Это ты сам! Ты сам, Дима!!!
– Не ори, – все, что могу прохрипеть в ответ, будучи потрясенным тем, что разболтало похлеще меня.
С какой стати? Я просто в ахуе.
– Буду орать столько, сколько захочу, ясно?! Хозяин, блин!!! – разъяряется служанка дальше. – Боишься, что из-за гнилого прошлого твоего гребаного дворянского рода понизится твоя собственная ценность? Это тебя беспокоит? Ну, признайся же! – кричит, пихая в мое окаменевшее сердце штыком. И прокалывает же! Нащупав уязвимое место, пронизывает насквозь. – А меня никогда не волновало, какая у тебя фамилия! Не волновало, какие титулы носили твои предки! Не волновало, какой вклад они внесли в развитие города! Я всегда видела только тебя, Дима! Только тебя!!! Но ты кретин, ясно?! Потому что никогда этого не понимал! Никогда! Боже, ты точно кретин!!! Боже! Всегда им был!!! Я тебя так ненавижу, что готова разорвать на куски! С первого дня! С первой встречи глазами! Разорвать или… или… или… – сорванный голос Фиалки понижается, теряя не только громкость, но и уверенность.
То же смятение выражает и ее взгляд. Это задевает сильнее, чем крик. Раздирает, словно она и вправду добралась до нутра когтями.
– Хватит! – рявкаю, тупо закрывая ей рот, потому что не знаю, как реагировать.
Я, блядь, даже осмыслить все, что вывалила Шмидт, не в состоянии. Я, блядь, растерян. Я, блядь, разбит.
Разворачиваюсь, чтобы уйти. Но ведьма, мать вашу, не дает мне технично слиться. Обгоняя, преграждает путь.
– Нет, не хватит, Дима! Ты не имеешь права вымещать на мне свои негативные эмоции.
Наблюдали ли вы когда-нибудь за тем, как закипает сложная жидкость? При нагревании она выталкивает на поверхность пузырьки воздуха. Один за другим те собираются в центре. Этот процесс прекратится, если вовремя вырубить огонь. Однако если продолжить подогревать, завоздушенные капли начнут выскакивать по краям ёмкости, и ситуация примет опасный оборот. Нечто подобное происходит со мной – круг пузырей замыкается, и содержимое моей растерзанной души яростной волной устремляется наверх.
– Мои негативные эмоции? – взрываюсь я. – Какие, на хрен, негативные эмоции, Шмидт?! Это ты орешь, словно с цепи сорвалась! Со мной же все в порядке! Я тебе сразу сказал: мне похуй на то, что здесь происходило ебаных сто двадцать лет назад! Похуй!!! Но если ты проболтаешься, я тебя убью! В ту же секунду! Не задумываясь! Так, сука, понятно?!
В глазах сумасбродной служанки появляется недвусмысленный блеск. Это моя вина. Это я, дабы превратить зыбучие пески в стекло, подорвал в ее организме атомную бомбу. Это все я. Все я.
Жалею ли? Адски.
– Да простят меня Эдуард Дмитриевич и Катерина Ивановна, но тебя, Нарцисс Ганджубасович, вероятно, под воздействием тех самых запрещенных препаратов зачали! С утекшим сто двадцать лет назад сроком годности! Иначе я не знаю, как такие дегенераты получаются!
Бросаюсь на ведьму. Хватаю руками за плечи. Ума не приложу, что сделать собираюсь. Но когда она агрессивно дергается и прикладывает меня ладонями в грудь, сразу же отступаю.
– И это ты мне, мать твою, говоришь, что чернуха подземелья не влияет на отношения?! Новую точку прикола нашла? Лживая дрянь!
– Идиот! Клинический!
– На хрен пошла отсюда!!!
– Вот и пойду! Баран!
– Вот и вали!!! – ору, вопреки тому, что чувствую. Не хочу ведь, чтобы уходила. Не хочу! Но терпеть ее присутствие все сложнее. Так трясет, что кажется, еще минута, и рассыплюсь. Именно потому я, мудак, добавляю: – Все равно бесполезна сейчас. Перестанешь кровить, приходи.
Глаза Лии сверкают лютым пламенем.
– Не дождешься, ирод! Помирать будешь, не приду!!
Да я уже… Умираю. Стоит ей только очутиться по ту сторону громыхнувшей двери.
И что я делаю? Иду за ней. Но не затем, чтобы, как обычно, догнать. На хрен. Просто провожаю, блядь, ведьму домой. Она это видит, когда оглядывается. Показывает мне фак. Я не отвечаю. Нечем.
Едва Шмидт скрывается в доме для прислуги, возвращаюсь к себе.
Без сил падаю на кровать. Пытаюсь отключиться. Только вот реализовать это стремление мешают скулящая у двери псарня.
Какого хрена?
– Пошли вон, блядь! – рявкаю грозно, уже понимая, что патруль не уймется. Приходится вставать. – Вы, сука, бессмертные, что ли? – гремлю, когда щенки с радостным лаем влетают в спальню и несутся прямиком на мою кровать.
Что-то душит изнутри, когда понимаю, что они ищут Шмидт. Следом за псарней на этот запах подгребаю. Утыкаюсь мордой в подушку, на которой она эти ночи спала. Вдыхаю на весь объем легких. Даже разлегшиеся рядом щенки не мешают. Только в груди, сука, такая боль распространяется, что лучше бы уже реально сдохнуть. Когда возня мелких шкуренышей стихает, слух поражают влажные хрипы личного производства. Не знаю, к какому типу эти звуки отнести. Знаю лишь то, что проживаю нечеловеческие муки.
Лежа в кромешной темноте, пытаюсь понять, почему это гребаное прошлое ранило настолько сильно. Дело ведь не только в растоптанной гордости и подорванной чести. Помимо этого я раздавлен чувствами, которые не могу постигнуть, потому что они… Они не совсем мои. А той сущности, которая живет во мне с момента знакомства со Шмидт. Эти треклятые чувства сводят меня с ума!
Не хочу я в этом копаться. Довольно.
Два протяжных вдоха. Чей-то задушенный, словно потусторонний, стон. И я медленно погружаюсь в забытие.