– Что такое квартал?
– Это период в три месяца. Так как в году их двенадцать, имеем четыре четверти по три месяца. Понимаешь?
Авелия кивает.
– Четыре раза по три месяца? Три и три, и три, и три. Все вместе будет двенадцать!
– Умница.
– Нам нужны сырье, машины, энергия и люди, верно?
– Верно, Ави.
– Но раз ты в прошлом квартале все посчитал, зачем снова считаешь?
– Затем, что каждый квартал мы увеличиваем производство на пятнадцать процентов. Чтобы достигнуть нужных результатов, я рассчитываю свежие значения по количеству необходимых ресурсов.
Малышка задумывается совсем ненадолго. После чего кивает и, очевидно, потеряв интерес к теме, спрыгивает со стула на пол.
– Папа! Папа! – выкрикивает с заразительным энтузиазмом, оббегая письменный стол, чтобы взять меня за руку. – Пойдем скорее к людям!
Я поднимаюсь и подхватываю Авелию на руки. Прижимаю к груди с неведанной мне ранее любовью и невыразимой тоской, которая точит душу подобно кислоте. С гордостью несу дочку в цех, где с гулом сотен машин скручиваются не просто канаты, а плетется история.
Между станками, контролируя ровность и натяжение нитей, снуют простые рабочие – суровые и порядком уставшие. Но при виде нас с Авелией все, как один, улыбаются.
– Я вот не перестаю удивляться, девочки… – доносится до меня шепот, который каким-то странным образом перебивает шум машин. – Как же надо любить ребенка, чтобы с малых лет таскать ее за собой везде, куда бы сам ни пошел!
– И не просто таскать… Рассказывать обо всем, что знаешь! Учить!
– Девчушка рассуждает как взрослая!
– Да, умненькая. И все благодаря отцу!
– А помните, как люди злословили, что Альфия Назировна не смогла родить хозяину сына? Глупцы!
Подскакиваю среди ночи. Виски разрывает. Да и в остальных частях тела еще таится глухая боль. Пытаясь вдохнуть достаточное количество воздуха, задыхаюсь. Тяжело идет. В груди будто какая-то спица застряла. С дико колотящимся сердцем встаю с кровати и срываюсь в путь.
Улица. Сад. Дом прислуги. Крадусь в потемках.
Тихо отворяю дверь в комнату Лии. Так же аккуратно, несмотря на слабость в руках, прислоняю и закрываю изнутри на ключ. Лишь поймав в фокус спящую Фиалку, совершаю требуемый организмом глоток кислорода. Когда с облегчением выдыхаю, девчонка открывает глаза.
– Ты пришел... – протягивает она сонно.
Не уверен, что заслуживаю столь спокойную реакцию. Есть вероятность, что все это происходит в мороке ее сна. Но, блядь… Я в таком отчаянии, что готов воспользоваться абсолютно любой возможностью.
Скидываю одежду и быстро забираюсь под одеяло.
Глаза Лии расширяются, когда со стоном прижимаю ее к себе.
– Прости… Не ори… Я псих… Виноват… Прости… – тарабаню я сбивчивым шепотом. – Я здесь… – сглатываю с таким трудом, словно мне не ебучую гордость проглотить пришлось, а булыжник. – Я здесь, потому что не могу без тебя.
Фиалка едва заметно кивает. А может, и не кивает вовсе… Блядь… Блядь… Я не знаю.
Она просто закрывает глаза.
– Давай спать, – шелестит сухо и, ныряя мне под подбородок, прижимается крепче.
Я напрягаюсь, зажмуриваюсь и испускаю последний тяжелый вздох. Только после этого по моему телу вместе с теплом растекается исцеляющая благодать.
54
…сила, которая будет существовать вечность.
© Амелия Шмидт
Снова эта песня. Когда ее слышу, на коже проступают мурашки. Мозг зудит, так хочу ее вспомнить. Но все, что я способна воспроизвести – мелодичное мурлыканье. Нечто подобное делает и Альфия, вытягивая ритм без слов, на одних лишь гласных звуках.
– Да, Боже мой… Что же это?.. – шепчу, пытаясь справиться с назойливыми, но неразборчивыми мыслями.
Сощурившись, всматриваюсь в надпись на наклейке вращающейся на диске патефона пластинки. Но шрифт слишком мелкий, а я стою далеко.
Опасаюсь подойти ближе, дабы не быть замеченной.
Не хочу мешать Альфии. Или, не приведи Господь, напугать ее.
Однако совсем скоро любопытство все же побеждает здравый смысл. Шумно выдохнув, я решительно бросаюсь к патефону.
Женщина отрывается от вышивки. Вскидывая взгляд, смотрит прямо на меня. Наши глаза одновременно расширяются: мои – в страхе, а ее – в удивлении.
Едва я открываю рот, чтобы принести свои извинения и объяснить свое присутствие, происходит нечто абсолютно странное – пространство плывет, и вдруг я, качнувшись всего разок, практически безболезненно оказываюсь в теле прекрасной Альфии.
Пяльцы с вышивкой со звоном падают на пол.
– О, черт… – шепчу я, глядя на свои, а по факту ее дрожащие руки.
На безымянном пальце замечаю не только обручалку, но и то самое кольцо с фиалкой, которое Дима вытащил из мешочка с фамильными ценностями в Ночь Рода.
Я подскакиваю с дивана, на котором сидела Альфия. В панике оглядываюсь. Не дай Бог кто-нибудь войдет! Как мне вести себя?
Господи… Можно мне уже, пожалуйста, проснуться?
Щипаю себя, то есть прапрапрапрабабку Люцифера – за щеки, за шею, за запястье.
Тщетно!
Заслышав топот приближающихся шагов, кидаюсь к окну с твердым намерением прыгать. Это гостиная, а значит, мы на первом этаже. С той стороны высоковато, но палисадник должен смягчить падение.
О, Боже!
Чертово падение чуть не случается раньше, когда я запутываюсь в длинных юбках Альфии. Едва мне удается с ними справиться, в помещение забегает малышка.
– Мамочка! Мамочка!
Сердце пронизывает удивительное чувство нежности. Коснувшись его ладонью, со сдавленным вздохом приседаю, чтобы поймать летящую на меня девочку.
– О Боже, вот это сила, – выдаю со смехом, когда Авелия на полной скорости впечатывается мне в грудь.
– Мама, мама! Сегодня на предприятии запустили новый станок! Ты бы видела, как шустро он работает! Такие канаты плетет! Даже за океаном таких нет!
Несмотря на страх, я вдруг легко проникаюсь ситуацией. Не только радуюсь вместе с девчушкой, но и точно знаю, что говорить.
– О, я уверена, что нет! А ты-то, я смотрю, совсем не устала!
– Не устала, конечно! Канаты же машина скручивала, а не я!
– И то верно, – соглашаюсь я с улыбкой. – Признавайся, воробушек, снова на кадушках с канатами спала?
– Самую малость, ма… Вздремнула!
– Ух ты, чудо мое дорогое…
Этот милый разговор прерывают громоподобные крики.
– Не собираюсь я ничего останавливать! – горланит свекор, разрушая волшебство атмосферы, в которой я воспарила, оказавшись с Ави наедине. В бессознательном порыве защитить девочку, прижимаю ее головку к своему плечу и прикрываю ладонью маленькое ушко. – Эта власть отобрала у меня все, что потом и кровью создал! Так с какой стати я должен придерживаться выдуманных ими законов?!
– У нас остались дом и прилегающая к нему земля, папа, – перечащий свекру голос принадлежит моему мужу. Моему? Моему. Он заставляет меня встрепенуться и всем телом задрожать. А еще двигаться на звук, в горячей надежде хотя бы одним глазком увидеть мужчину. – Предприятием тоже по-прежнему руководит наша семья, – продолжает Дмитрий, пока мы с дочкой выходим в коридор.
– Государственным предприятием! В этом вся суть! – яростно настаивает Эдуард Дмитриевич.
