Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 86)
Я, мать вашу, не тупой. Осведомлен относительно большинства законов и принципов. Но мне, блядь, проще потерять Шмидт, так и не признав ее ценности, чем принять то, что возникшая за грудиной боль – последствия сделанного ею заявления.
– Почему ты не сказала мне, что не трахалась с Тохой?
Понимаю ли я, что творю, когда задаю ей этот вопрос? Нет. Абсолютно. Это, блядь, происходит без участия моего мозга. Сознание заглушено потусторонними криками. Единственно трезвый орган колотится за ребрами. Но и он, рванув слишком резко вперед, застревает между перекладинами. С мукой замирает. Так проходят секунды. Долгие-долгие секунды. Мне хочется говорить. Но я не могу. Глядя Шмидт в глаза, разбиваюсь в отчаянии. Этого чувства хватает, чтобы наполнить дурной силой сердце. И вот оно уже деформирует кости.
Лия в лице не меняется. Лишь слегка расплывается, но и эта погрешность на мне – из-за вони конюшни выедает глаза.
– Потому что это неважно, Дима. Дело не в тебе.
Я, конечно, падла редкостная. Но служанка хуже.
Знаете, почему? Потому что равнодушие, которое она так убедительно демонстрирует, страшнее того, что я к ней чувствую. Намеренно она это делает или же вследствие присущей ей небрежности – неважно. Ее безразличие жестко. И чрезвычайно болезненно. Я, блядь, не знаю, как с ним справиться.
– Лжешь, зверушка. Как всегда, лжешь! – обвиняю в припадке лютой одержимости. – Когда я касаюсь тебя, ты забываешь о ненависти. Ты позволяешь делать с собой все, что захочу. Вот, в чем правда!
– Дело не в тебе, – настаивает Шмидт уперто. – Просто на территории этого проклятого Богом поместья действует какое-то странное магнитное поле. В нем мозги пропадают, как в бермудском треугольнике корабли. Вот и все, Дима.
– Хм… – хрипло выдаю я. Изначально это все, на что я способен. Чтобы сказать что-то еще, приходится приложить недюжинные усилия. – Значит, если я подойду прямо сейчас, твои мозги снова исчезнут, Шмидт?
Жалкая попытка, за которую мне, несмотря на то, с каким пиздатым бахвальством она была вверена, тут же становится стыдно.
– Нет, Дима. После того, что ты мне наговорил, даже магнитное поле бессильно.
Я притормаживаю с функциями. Потому что от ударов, которые выдает мое сердце, раскалывается грудь. Сантиметр за сантиметром. С треском. С шелестом. С надрывными визгами.
– В таком случае… – толкаю я сдавленно. – Меня задрали сны о тебе, ведьма. Прекрати их! – рявкаю, заставляя лошадей суетиться.
И только она остается столь же бездушной.
– Причем здесь я, Дима?
– Потому что это ты! Ты снишься! Даже когда на себя непохожа, я знаю, что это, блядь, ты. Видимо, всю ночь какие-то дирижабли крутишь, чтобы это работало. Признайся!
– Оригами, блин, – поправляет с долбаным сарказмом. – Господи, Дима… В темноте, да не в обиде. Что еще придумаешь, слабоумный? Слушай, может, ни в какой академии ты не учишься? Походу, у тебя другие каникулы. Профориентационная работа из психбольницы.
– Очень смешно, Шмидт. Ишачий цирк!
– О-о-о, тут, пожалуй, соглашусь. По части нести чушь ты лучший! Там, где я училась, ты преподавал!
– Там, где ты носом норы рыла, я орудовал лопатой!
– Глубоко копнул, Димочка! Дно пробил!
– Это была твоя целка.
Один короткий миг нет нужды копать. Глаза Фиалки – зыбучие пески. И я в них проваливаюсь. Под толщей ее чувств корчусь от боли.
А потом она снова берет себя в руки.
– Что-то на тебя, Люцифер, понос не с той стороны напал. Какое же кривое у меня колдовство! Придется еще потренироваться. Ну а тебе, конечно же, терпеть, терпеть и еще раз терпеть, – говорит не быстро, но я отчего-то с трудом успеваю за ее мыслями. – Вот к чему этот словесный шлак, скажи? Что тебя беспокоит, Дима? Зачем ты все это говоришь? Бо-о-оже… – выдох-озарение. На секунду мне даже становится страшно. Ведь мое сердце крошится под градом резонно заданных ею вопросов. – Так у тебя пердеж головного мозга. Как жалко.
И я сатанею.
– Знаешь что, убогая? Убирайся-ка ты на хуй! Я заплачу за полный месяц, только свали!
– А вот и пойду, Дима! Почему бы не пойти??? Отличное предложение! Спасибо! Наконец-то Добби свободен!
Такого поворота я, как ни крути, не ожидал.
Чем думал? Реально полагал, что Шмидт по кайфу на меня работать? Нет. Но был уверен, что уйти, разорвав эту связь, она не сможет.
– Псарню не получишь, – чеканю жестко. – Они найдены на моих землях, а значит – мои.
Ухожу раньше, чем служанка успевает возразить. В бешенстве выскакиваю под дождь. Кипя эмоциями, не замечаю секущих тело холодных струй. Словно сумасшедший, пилю в сторону коттеджа.
Однако…
Заряда ярости хватает ненадолго.
Что поистине жаль: мы никогда не узнаем, бежала ли Шмидт за мной или куда еще. Не узнаем, потому что я разворачиваюсь и сам на нее налетаю.
– Никуда ты не уйдешь!
Прогромыхав это, закидываю служанку на плечо и несу ее домой.
До понедельника – так точно. За порог не выйдет. Пусть все думают, что уехала в город.
46
© Амелия Шмидт
– Никуда ты не уйдешь!
Это совершенно случайно, что мое сердце на этом заявлении останавливается. Слышите? Совершенно случайно! Так-то слова Димы на меня никакого эффекта не производят.
Когда неандерталец закидывает меня себе на плечо, я, естественно, отмираю. Вскидываюсь. Силой пресса поднимаю верхнюю часть тела и расставляю в стороны руки. Но, блин, кажется, сегодня все против меня. Ведь именно в этот миг в моей воображаемой Вселенной врубается эпичный саундтрек. Ну, знаете, как это бывает… Мощнейший музыкальный удар! И несется легендарное уитни-хьюстоновское: «And I will always loveyou[1]».
И я уже не вправе ничего поделать. Ничего.
Кто я такая, чтобы портить кадр?
Жертвой искусства на спину Фильфиневича опадаю.
Чуть позже, когда проходит очарование момента, у меня куча способов препятствовать посягательствам Люцифера.
Я могла бы его поколотить. И я это делаю. Но слабо. Вполсилы. Жалею, наверное. Просто жалею. Видела ведь, в каком он физическом состоянии после стычки с Тохой. Неохота добавлять синяков.
Я могла бы сыграть приступ эпилепсии. Но как-то лень лишние телодвижения совершать. У меня позади десятичасовая смена в загоне для приматов.
Я могла бы позвать на помощь. Но давайте по-честному: если нас поймают, меня уволят. А брать у Димы деньги ни за что, чтобы он там себе не придумал, я не хочу.
– Притихла, кобылка? – выдает психопат, бодро шагая по аллее не впечатляющего меня сейчас дендропарка. – Даже не вопишь, – заключает самодовольно, нагло похлопывая меня ладонью по заднице. – Так-то!
Не воплю, но скриплю зубами.
– Всегда есть риск, что мой крик примут за колоратурное сопрано Монсеррат Кабалье и вызовут охотников за привидениями, – отшучиваюсь угрюмо, продолжая безропотно висеть головой вниз.
Отсмеявшись, маньяк принимается насвистывать. А меня, едва я этот свист слышу, та-а-ак кроет! Электричество по телу летает. И дело не только в том странном эпизоде из троллейбуса, когда Люцифер впервые своей дьявольской силой зацепил, но и в более давних воспоминаниях.
Из тех времен, когда тут еще не было ни кипарисов, ни коттеджа. Из тех времен, когда по этой аллее бегала девочка в мальчуковых шортах. Из тех времен, которые я помнить не должна.
«Наверное, снилось…» – нахожу более-менее безопасное объяснение ярчайшим образам в своей голове.
Что реально сейчас, так это огромные мурашки, способные угробить слона. Во мне же, невзирая на силу духа, физических пятьдесят килограммов. Нагрузка феноменальная. Сердце вновь барахлить начинает. Что я ни делаю, бьется с разительными остановками.
Следующим фрагментом в сознание врывается танцующая в освещенном старинными фонарями cаду пара. Узнаю и древнего Фильфиневича, и его жену Альфию, и сад рядом с особняком. Удивительным образом память хватает и мелодию, под которую они вальсируют. Хватает сам мотив, но точно песню не опознает.
Жутко ли мне? Немного.