Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 59)
– Отлично, мать вашу!
Он негодует. Я смеюсь.
– Не прекращай трудиться над замком этого шкафа, – напоминаю ему о деле. – У меня чуйка, что там нас ждет величайшее открытие!
– Засунь свою чуйку знаешь куда? – бухтит Люцифер. Но к работе возвращается. – Иди. Посмотри в других местах, – отрывисто добавляет, выражая намерение избавиться от моей компании. – Иди.
Вытолкнув возмущенный вздох, отхожу. Подергав дверцы соседнего шкафа, не нахожу там ничего интересного. Поэтому я, оглянувшись на сосредоточенно корпящего над замком Фильфиневича, неохотно ныряю в книжные ряды.
Пристроившись у одной из полок, невольно смотрю в тонкий просвет над корешками. Вновь ловлю в фокус Люцифера. Точнее, его идеальный затылок и верх широкой спины.
Выдергиваю одну из книг. Не глядя на страницы, начинаю листать. Мое внимание приковано к Диме. Из-за этого по телу пробегает электричество.
Черт.
Грудь тяжело вздымается. Дыхание становится поверхностным. Внизу живота закручивается спираль.
Жутко нервирует, но я не могу не признать тот факт, что Фильфиневич каким-то дьявольским образом получил возможность влиять на меня даже на расстоянии. В моих ноздрях стоит его запах. Кожа хранит его отпечатки. А плоть помнит жар удовольствия. Безусловно, это что-то фантомное. Слишком мало времени от последнего контакта прошло. Мне положен детокс. Нужно держаться подальше от Люцифера и все пройдет. Понимаю это и зачем-то продолжаю пялиться. Подглядывание дарит какие-то новые, очень мощные и совершенно непристойные эмоции. Внутри меня будто ферма бабочек образовалась. Рой в немыслимое количество единиц разлетается по телу, вызывая в тканях дичайшие колебания.
Реальность моего мира нарушается. Распахиваю глаза пошире, а видимость рябит. Снова по венам ток. Включение неведомых нейронных связей.
Скорость моего сердцебиения нарастает, когда осознаю, что подглядываю я за Фильфиневичем не впервые. И чем дольше я это делаю, тем сильнее меня разрывает от желания быть с ним. Есть уверенность, что так было всегда.
Господи… Он ведь придурок. Натуральный.
Ничего не изменилось. Ничего. Просто мои клетки воют от животных потребностей.
Из книги, которую я держу в руках, что-то выпадает. Но я не придаю этому должного значения. Не успеваю. Вздрагиваю от скрежета проворачиваемого замка, поспешно возвращаю книгу на полку и срываюсь к шкафу.
– Ну и ну… – толкаю ошарашенно. Шок вызывает не стройный ряд пожелтевших папок, а запах давности, которым от них разит. – Если мы к этому прикоснемся, на нас не обрушится проклятье?
Фильфиневич делает шумный вдох и пренебрежительно хмыкает.
– Ты веришь в проклятья?
– Вообще-то да, – признаюсь, выдерживая его снисходительный взгляд. – Только у меня есть защита, – сообщая это, нащупываю пальцами амулет. – А вот у тебя ничего нет.
– Мне и не нужно. Я в такую хероту не верю. Это бредни тупых людей, которым вместо того, что разобраться в своих косяках, нравится прикрываться влиянием злых сил. Очевидно же.
Я фыркаю и прищуриваюсь. Фильфиневич делает то же. И зрительный контакт между нами затягивается.
Не знаю, что конкретно мы пытаемся друг другу доказать. Одно точно – через мгновение у нас обоих учащается дыхание. Ситуация выходит из-под контроля, а мы не делаем ничего, чтобы этому препятствовать.
Благо в какой-то момент звонит мой телефон. Противная трель разрушает преследующие нас чары.
Вытаскиваю гаджет из-под резинки трикотажных шорт. Едва взглянув на экран, закатываю глаза.
Набивая сообщение, не прячусь. Но лишь потому, что не допускаю мысли, что Фильфиневич захочет прочитать.
– Эй! – восклицаю, поймав его на подглядывании. – Где твое чертово воспитание?! Какого дьявола ты суешь свой нос в мой телефон?!
– Я не совал! – отрицает он.
И краснеет. Гад.
– Еще как совал!
– Да, блядь! Шмидт! Я просто так вниз посмотрел! Нахуй мне не сдалась твоя переписка!
– Расскажешь теперь! Маньяк одержимый! Хватит меня преследовать! Хватит нарушать мои границы!
– Чего?! Полечи голову, дура!
– Ага. Сразу после тебя!
Пиликает мой мобильный, и это снова приводит нас в чувства. Только в этот раз, когда друг от друга отворачиваемся, уже реально задыхаемся. От злости, конечно же. Сердце вылетает!
О Боже… И эта женщина еще утверждает, что терпеть не может сплетен!
Второй раз глаза закатываю. Блокирую телефон и запихиваю его обратно под резинку.
– Ну что там? – спрашиваю у Фильфиневича, не глядя ему в лицо. – Давай что-то смотреть.
Он не произносит ни слова.
Чувствую, как от него волнами исходит недовольство. Почему так? Причин ей может быть тысячи. И на все мне плевать!
– Помогай, – требую достаточно мягко, когда он не двигается, чтобы взять из шкафа хоть что-нибудь. Понимаю, что к этому павлину нужен особый подход. – Пожалуйста, Дима, – добавляю с излишней настойчивостью, но волшебство слова все же преобладает над интонациями.
Фильфиневич сдается, и мы начинаем изучать содержимое шкафа. Обнаруживаем тонну написанных чернилами управленческих, финансовых и юридических документов – акты на владение землей, купчие, дарственные грамоты, межевые карты, завещания, акты наследования, договора и контракты, бухгалтерские журналы, кассовые книги, налоговые отчеты, ведомости по урожаю и производству продукции, банковские выписки, депозитные сертификаты, векселя, судебные иски и их решения, деловую корреспонденцию и многое-многое другое.
– Это все, конечно, очень интересно, – шепчу я. – Руки дрожат, когда осознаешь, что держишь ценнейшую историческую документацию, что сотни лет назад к ней прикасались другие люди, что сейчас она имеет не меньший вес, чем в прошлом… Однако… Это никак не приближает нас к разгадке существования и мнимого уничтожения подземелья. Есть карта сельхозугодий, карта леса, карта усадьбы, отдельная карта главного дома… Но нет карты подземелья!
– Есть, – тихо парирует Фильфиневич.
Вскинув взгляд, понимаю, что именно ее он сейчас изучает.
– Не может быть! – выдыхаю почти с благоговением. И в ту же секунду придвигаюсь поближе, чтобы посмотреть в раскрытое им полотно. – Черт… Это и правда она! – восклицаю на радостях. Далее несколько задушенно читаю примечание: – План подземелья усадьбы Фильфиневичей. Двадцатое августа одна тысяча девятьсот седьмого года.
– Нарисована примерно через месяц после дня основания. Первозданный вариант.
– Угу… Смотри, герб… Это герб вашего рода? – сиплю, всматриваясь в изображение.
– Да.
Щит увенчан дворянским шлемом с черными и фиолетовыми перьями. Это, можно сказать, по стандарту. Привлекает внимание сам щит. На синем тле изображен черный с фиолетовым отливом ворон. Смотрю в его залитый красным глаз, чувствую, как по спине крадется озноб.
– За кровь родную не устрашусь, – отрывисто читаю написанный на ленте под щитом девиз. – Жуть.
– Величие, – заявляет Фильфиневич.
– Угу. И жуть, – настаиваю я. – Смотри, сколько тут всего… – шепчу, переводя взгляд на саму карту. – Кладовая, лаборатория, тюремная камера номер один, тюремная камера номер два, святилище… – читаю, и дурно становится. Прочищая горло, хриплым голосом заключаю: – Походу, мы с тобой по центральному коридору ехали. Видишь, сколько от него мелких ответвлений. Все вглубь уходят, будто спрятаны… Боже, ну, конечно, спрятаны… Входы, смотри, – прижимаю палец к одной из жирных отметин. – Их три! Тот, который здесь, – постукиваю по карте. – И… Это гостиная??
– Большой танцевальный зал, – поправляет меня Дима. – Вход через камин… Черт…
– А третий, глянь, это же в лесу?
– Да. Каменная арка находится недалеко от пруда, – хрипит он. – Трындец, я ведь там тысячу раз был!
– Кому и зачем это нужно? Вот в чем вопрос!
– Думаю, в то время это могли строить тупо ради престижа.
– Возможно… – соглашаюсь задумчиво. – Дим, мы должны туда спуститься! – выпаливаю, едва не подскакивая на месте от охватившего разум и тело энтузиазма. – С этой картой.
– Мы что, по-твоему, можем просто взять и спиздить ее? – негодует Фильфиневич.
– Именно!
– Я уже говорил, что ты сумасшедшая, Шмидт?
– Миллион раз.
– Тогда услышь миллион первый, блядь: ты сумасшедшая!