Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 61)
И по моей коже расползается дрожь.
Это же тот год, в котором в подземелье произошло несчастье? Вроде его Эдуард Дмитриевич указывал.
Дыхание перехватывает, когда переворачиваю снимок и вновь вглядываюсь в лица троицы.
Имеют ли они какое-то отношение к трагедии? Это произошло до того, как был сделан этот снимок? Или все-таки после?
Громкий стук в окно заставляет меня резко подскочить. Выронив фото, слетаю с кровати. Осторожно крадусь. Прежде чем раздвинуть шторы, настраиваюсь. За это время раздается целая череда нетерпеливых ударов по стеклу. Раз, второй, третий, четвертый, пятый… Судорожно сглатываю и дергаю полотно в сторону.
– Черт… – выдыхаю с огромным облегчением, едва лишь увидев Диму.
– Впусти меня, – требует он, потому как я торможу.
С радостью выполняю этот приказ. Но едва Фильфиневич оказывается внутри, приличия ради на него набрасываюсь:
– Что тебе надо? Не преследует он!
Люцифер реагирует не сразу. Схватив меня за плечи, оценивает взглядом с головы до ног. И только потом, убедившись, что я в порядке, принимает спор.
– Че кидаешься, бешеная? Снова овуляцией накрыло? Так раздевайся!
– Что?! С тобой, олень, и слов таких не знаю! Овуляция — это где?
– В Херсонской области!
Юморит Владыка плоско. И при этом писюном стоячим чуть не деформирует мне лобковую кость.
– Вот и хорошо! Убери от меня свой жалкий аппарат!
– Жалкий аппарат?! – рычит душегуб оскорбленно. – У этого аппарата могло бы быть собственное свидетельство о рождении!
Я искренне хохочу.
– Ой, Божечки! И чем это он заслужил?
– Размерами, конечно, – заявляет Фильфиневич сердито и важно.
– Мой ты драгоценный Нарцисс Гербариевич, – протягиваю я якобы ласково, ехидно ему улыбаясь. – Мой буйный шизик. Обнять и плакать.
– Обними, – хрипит Люцифер, глядя мне в глаза с какой-то удивительной серьезностью.
И в моем организме происходит вал эмоциональных и физических реакций. Я не могу позволить им затянуть себя в пучины эйфории. Отталкивая Фильфиневича, на первых звоночках все же торможу. Машинально приглаживая ладонью волосы, отхожу к кровати.
– Смотри, Дим, – шепчу, взяв в руки фото. – Здесь есть дата. Четвертое июля одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года. А твой отец обмолвился, что именно в этом году в подземелье случилась трагедия, после которой его якобы засыпали. Вот бы узнать, что именно произошло!
– Не понимаю, почему тебя это так интересует, – бубнит Люцифер, вновь сокращая разделяющее нас расстояние.
По моему телу тут же проносится дрожь. Не могу не реагировать. Его близость раздирает мне нервы. Расплетает их на тончайшие наэлектризованные волокна, которые в любой момент готовы к ярчайшему замыканию и беспощадному возгоранию.
– А я не понимаю, почему это не интересует тебя, – выпаливаю приглушенно. – На территории твоей усадьбы произошло роковое событие, которое, я уверена, до сих пор влияет на все поколения династии. Господи, Дим, это событие настолько тяжелое, что последствия ощущаю даже я!
– Глупости. Я лично ни хрена не ощущаю, – отмахивается он, гипнотизируя меня взглядом.
– Не ощущаешь? – сдавленно выталкиваю я.
Фильфиневич громко и напряженно сглатывает. И лишь затем в отрицании мотает головой.
– Нет.
– Что ж…
Я бы отвернулась, но он каким-то дивным образом принуждает выдерживать этот накаленный зрительный контакт.
– Лучше расскажи мне, кто тебя преследовал? Это единственное, что в нынешних реалиях важно.
Важно? Почему важно? Для кого? В каких масштабах?
– А я, по-твоему, в курсе, кто? Если бы видела, тебе бы не писала!
Он молчит. Долго смотрит и молчит.
Черт знает, что думает!
По глазам кажется, очень много процессов внутри него происходит.
– Гребаный ебаторий, – ругается по итогу. – Выхода нет. Я должен сдать дядюшку Марка полиции.
– Значит… – шепчу я взволнованно. – Ты все-таки уверен? Убийца он?
– Кто еще? До его приезда все было спокойно! А в прошлом… – начинает и замолкает. Хвала Богу, не насовсем. После паузы добавляет: – Это повтор. Нечто подобное в усадьбе случилось в год его отъезда.
– Что конкретно? – осторожно уточняю я. – Кого-то убили?
– Да. Горничную.
– Не одну ли из тех двоих, от него беременных?
От моего вопроса Фильфиневича передергивает. Да так, что даже мускулы на лице приходят в движение.
– Именно.
– Его допрашивали?
– Тогда это дело не классифицировали как убийство, – сообщает Дима. Говорить об этом ему явно трудно. Никогда прежде я не видела его таким подавленным. – Девушка спрыгнула с крыши. Это случилось ночью. От полученных травм несколько часов истекала кровью. Когда ее обнаружили, пульс едва прощупывался. До больницы не довезли.
– Кошмар… – выдыхаю я потерянно. – Сколько тебе было лет?
– При чем здесь это?
– Ну… Просто пытаюсь сложить цельную картинку.
Не скажу же ему, что моя проклятая жалостливая душа истекает кровью сострадания.
– Десять, – толкает Фильфиневич неохотно.
– Ужас… Не знаю, что и сказать…
Правда в том, что я проживаю чертовы пытки, борясь с желанием его обнять.
Хорошо, что он отворачивается и направляется к окну.
– Оставайся в комнате, пока я не вернусь.
– Что значит «пока я не вернусь»? Мне вообще-то нужно в туалет, в душ и поесть! Дима?! – последнее выдыхаю, когда он уже перемахивает через подоконник. – Черт…
Страх страхом, но долго взаперти я, конечно, не выдерживаю. Вооружившись тяжелым торшером, иду в ванную комнату. Делаю там все необходимые дела и принимаю душ. А после, натянув белье, майку и лосины, с тем же снарядом следую на кухню.
– Я, блядь, где велел тебе быть? – разъяренно обрушивается на меня Фильфиневич, когда я доедаю второй кусок булки с маслом.
Вздрагивая, прикусываю губу.
– Ах ты ж, трах-тибидох! – ругаюсь после стона. Замахиваясь на него торшером, еще сильнее расхожусь: – Какого дьявола ты подкрадываешься? Я могла размозжить тебе голову!
– Ага. Если бы не заторчала от мака!
– Ничего я не торчала! Боже… Что с твоим лицом? – трещу на сиплом выдохе.