Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 63)

– Завтра к девяти в отделение сможете подъехать? – спросил меня следователь. – Или мне нужно быть у вас?

– Подъеду, – пообещал я и отключился. – Только от твоего, сука, дальнейшего поведения зависит, что я расскажу в полиции, и даже если завтра я тебя помилую, помни, дядя, что я могу выдать тебя в любой другой день. Могу, блядь! Не сомневайся.

После этих слов я покинул разгромленную комнату родственника. Зашел в библиотеку за картой и отправился в коттедж. Создание рабочей цифровой копии и возврат артефакта на место заняло еще около часа. Все это время я находился в том трешово-апатичном состоянии, из которого меня в детстве выводили терапией.

Безусловно, мне было насрать на подземелье. Я нуждался в близости со своей чертовой служанкой. Я в ней, мать вашу, нуждался! Изнывая от адского желания, которое, увы, нельзя было обозначить исключительно плотским, как дурак на эшафот, пошел к ней.

Зачем? Сам понять не мог.

Чтобы тупо терзать себя? Или все же в порыве выйти из психического застоя? Я не знал, какие инсайты меня после этого ждут. Не знал, но подспудно их опасался.

– Я не цеплялась, идиот! – не упускает возможности вызвериться на меня Шмидт. – Точнее, вцепилась, конечно… Но не по своей доброй воле, а машинально! Ты, тупица, черте как факел держишь! – разъярялась она, размахивая руками. – Я споткнулась! Чуть не упала!

Не впервые за сегодняшний вечер не нахожу ресурса на спор с ней. Молча отворачиваюсь и иду вперед, заставляя служанку в который раз бежать.

– Чувствуешь запах? – тарабанит она, едва успев поравняться. Со скрипом сжимаю челюсти. – Бензин, что ли?.. Ну точно, какой-то нефтепродукт!

– Керосин, – поправляю сдавленно. – Им пропитана ткань на факеле. Видишь, как чадит?

– Да… Вижу… И что это значит?

– Значит то, что в подземелье после одна тысяча тридцать седьмого года однозначно кто-то бывал.

– Эм… И насколько недавно это могло быть?

– Ну за сто лет керосин бы точно испарился. И за пятьдесят, Шмидт. И за десять. И даже за год. Ты в школе училась? – задаю этот дебильный вопрос лишь затем, чтобы иметь возможность обоснованно на нее посмотреть. Со всем, сука, презрением, конечно же. Как без него? Без него я не выгребу. И так перетряхивает, едва взглядами встречаемся. Сжимаю зубы, а хрустит где-то под ребрами. С глухой болью. – Учитывая темноту, закрытость и холод непроветриваемого помещения, Шмидт, я бы дал керосину двенадцать-пятнадцать дней жизни.

– Кошмар, – протягивает она задушенно. – И после сделанных выводов ты продолжишь утверждать, что тебе пофиг на то, что здесь происходит?

Я все чаще на нее поглядываю. Две секунды вдаль мистического каменного коридора, две на служанку.

Пиздец просто.

– Конечно, – отбиваю со скрипом. – Мне прекрасно живется без всех этих хреновых расследований. И даже если здесь реально хранится какая-то тайна, ну я явно не горю желанием становиться ее носителем.

– Паршивый из тебя хозяин, Владыка, – резюмирует язва ехидно.

– Думай как хочешь, Шмидт. Твое мнение не имеет значения. Ведь ты никто.

Последнее выдаю, задерживая между этой «никто» и своей высокомерной шкурой жгучий зрительный контакт.

– О-о, ты повторяешься, мой Господин! Давай менять тактику. Если вместо каждого рожденного в твоем больном мозгу оскорбления ты мне будешь давать по кирпичу, я за следующий месяц отстрою свой дом с подземельем.

– Голь на выдумки хитра. Это точно про тебя. Ты хитра втройне. Даже не знаю, кто из нас еврей.

– Даже не знаю, кто из нас голь. У тебя в голове и за душой пусто. Это ли не нищета? Ты за порогом бедности, Хозяин!

– Заткнись, зверушка, – хриплю я севшим голосом.

– Вот видишь. Ничего лучше в ответ не придумал, кроме как заткнуть. Бессильная злоба с тебя так и хлещет.

Стопорюсь. Сжимая факел, поворачиваюсь. Надвигаясь, заставляю Шмидт пятиться к стене. Почти припираю ее.

– Я сказал, заткнись, – цежу угрожающе. – Иначе я за себя не ручаюсь.

Говорю это и на вишневые губы служанки смотрю. Тяга к ним в момент превышает допустимые нормы. Мой организм сам себя уничтожает.

Вижу в глазах Фиалки ту же потребность. А еще страх… И вдруг понимаю, что, мать вашу, не хочу, чтобы она меня боялась. Блядь… Но лучше, когда боится.

– О, а то ты когда-то за себя ручался! – дерзит зверушка отрывисто. Дышит так, что кажется, вот-вот задохнется. А все равно нарывается. – Что ты мне сделаешь? Ну? Вперед, Люцифер!

Что я делаю? В прямом смысле продвигаюсь вперед. То есть, блядь, оставляю Шмидт, которая якобы надоела мне своими провокациями, и иду по коридору дальше.

Она, как ни в чем не бывало, догоняет.

Какое-то время молча пилим, отбивая от стен гулкое эхо шагов. С потолка периодически капает собравшийся там конденсат. Изредка раздаются какие-то неопределенные шорохи.

– Как думаешь… – пищит Шмидт в какой-то момент. – Тут есть крысы? – последнее слово толкает с придыханием.

Уголки моих губ невольно тянутся вверх.

– Не думал, что тебе присущи чисто девчачьи страхи, – хриплю я, хмурясь. – Забавно.

– Почему это девчачьи? Бояться крыс может каждый!

– Нет, не каждый. С чего вдруг их бояться?

– Бог мой, Владыка! Ты вообще в курсе, как они выглядят?! – возмущается Фиалка на ходу, не отставая и на полметра, хотя я темпа не сбавляю.

– Ну да, в курсе, – отзываюсь лениво. – Морда, четыре лапы, хвост.

– И зубы! Огромные, острые зубы!

Незаметно усмехаюсь.

– Уверен, что твои острее, Шмидт.

Она толкает меня кулаком в плечо. Я игнорирую, потому что в ту самую секунду внизу живота узлами закручивается напряжение.

– И все-таки… Зачем это подземелье строили? – пускается Фиалка в очередные пространственные размышления.

– Судя по длине и количеству коридоров, чтобы набивать по десять тысяч шагов в день.

– ДИ-МА, – протягивает она с каким-то сдавленными звуками.

– Мне кажется, или ты смеешься? – спрашиваю, направляя на нее свет факела.

Служанка, жуя губы, неправдоподобно хмурится. Так усердствует, что брови почти вертикально встают.

– Конечно, кажется, Димочка! С чего мне смеяться? С твоих плоских шуточек? Пф-ф!

Сучка.

Шагая дальше, делюсь личными выводами:

– Ну да, ты скорее покроешься бородавками и позеленеешь, бесовка, чем признаешься, что в моей компании тебе не так уж и плохо.

– Вот и ошибаешься! Не так уж и плохо, признаю! Не так уж и плохо, а очень плохо! – паясничает гадина. – Мне с тобой так весело, Господин Кощей, как помидору в маринаде. Понимаешь?

– Смотри, чтобы не стало, как ведьме в печи.

Замолкаем при виде первой металлической двери. На какое-то время даже замираем. В растерянности таращимся на поржавевшее полотно. Мне не сразу удается прочистить горло. Точнее, протолкнуть перекрывший дыхание ком.

– Я знаю, что это за помещение, – шепчет Шмидт, прежде чем я открываю приложение с картой.

Сразу после этого заявления девчонка упирается в массивную дверь и беспрепятственно заходит в комнату, которая на плане значится святилищем.

– Оставь огонь снаружи. Сюда с ним нельзя, – говорит напоследок.

Пока я пристраиваю факел в древний держатель на стене, в той самой комнатке загорается свет.

– Ты рехнулась?! Использование электричества могут заметить! – ругаю служанку в неконтролируемом беспокойстве. И шагаю в помещение следом за ней. Шагаю и застываю. – Откуда ты знала, что это мечеть?

Шмидт оглядывается. И когда наши взгляды встречаются, сквозь мое тело проносятся свистящие, словно стрелы салюта, волны. Один вдох, и воздух вокруг нас ощущается острым, перенасыщенным и горячим. В груди все в кучу сбивается. Дышать дальше невозможно. На слизистых возникает столь сильное жжение, что глаза, блядь, заливает влагой.

Сердце выбивает дух из тела.

Это подобно пробуждению от векового сна. Но выбираясь из одной неизвестности, я погружаюсь в еще более тревожную неопределенность.