Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 64)
Что происходит?
Меня будто приставили к стене и расстреляли. Нафаршировали свинцом от макушки до кончиков ног. То, что я каким-то образом остался на ногах, им не понравилось. И мне перерезали горло.
Не зная, смогу ли еще когда-либо заговорить, стою и озадачиваю разваливающийся организм тем, чтобы выцепить в фокус Фиалку. Рассмотреть ее. Увидеть то, что чувствую.
– Помнишь ту фотографию, которую сегодня нашли? – шелестит она. – Жену твоего предка звали Альфия. Это, как мне кажется, татарское имя. А татары в своем преимуществе исповедуют ислам. Должно быть, эта мечеть была сделана для Альфии.
До того, как лишиться ясного зрения, успел увидеть арабские надписи и орнамент на выкрашенных в светлое стенах, застеленную коврами молитвенную площадку и михраб, но сколько бы не думал обо всем этом после, так и не допер, откуда я столько всего знаю об этой вере.
Я не только говорить в этой мечети неспособен. Я неспособен там находиться. Поэтому я просто разворачиваюсь и выхожу.
Оказавшись в коридоре, прижимаю ладонь к месту дикого жжения за грудиной. Наклоняюсь. Практически пополам сгибаюсь. С тяжелыми хрипами на одышку иду. Обхватываю руками раскалывающуюся голову.
Хорошо, что Шмидт застревает внутри. У меня есть достаточно времени, чтобы очухаться и вернуть себе равновесие. Клянусь, она проводит там не меньше получаса. А когда выходит, выглядит так, словно совершила великое, мать ее, открытие.
Взбудораженная. Воодушевленная. Одухотворенная.
Успевшего скурить пять сигарет меня и то не так прет.
– Почему мечеть сделали в подземелье? Это абсолютно нетипично! По-моему, даже противоестественно. Аморально, – раскидывает свои мысли, пока шагаем по коридору дальше. – Получается, скрывали от людей. На плане обозначили более общим словом «Святилище». А зачем? Даже если твой предок был иудеем, закон не запрещал межрелигиозные союзы. Юридическую силу имел только гражданский брак. Неужели все из-за антирелигиозной пропаганды? В те годы она еще была?
– Насколько я помню, да, – говорю я сиплым, будто сорванным голосом. И суть не в том, что чувствую себя так, будто мне нутро вырвали. А в том, как странно вот это вот «помню» воспринимается сейчас. – Религиозные сооружения того времени закрывали, либо же и вовсе разрушали. Священнослужители подвергались арестам, тюремному заключению и даже расстрелам.
– И тем не менее, синагога, как я понимаю, всегда находилась на территории главного дома.
– Да. И это являлось большим риском.
– Риск не риск, а мечет в подземелье. Ты только вдумайся! Меня такое притеснение крайне возмущает! Какие на то могут быть причины?!
– Семейное давление? – предполагаю еще более хриплым, глухим голосом.
– Вероятно, да.
– Откуда ты знала, что там мечеть? Что туда нельзя с огнем? И что там есть электрическое освещение? – выталкиваю малую часть зудящих по коре головного мозга вопросов.
– Не знаю, – отвечает Шмидт со странной улыбкой. – Просто знала.
[1] Отсылка к футболу. Умышленная игра рукой наказывается штрафным ударом или пенальти.
34
© Дмитрий Фильфиневич
На натянутые струны моих гребаных нервов ложится минорный лад. Тридцатисекундный разрыв по терциям, и сердце, выдав и тут же бросив ударную ноту, берет путь к трамплину.
С какой целью оно это делает?
Взлететь пытается? Или поскорее уйти на дно?
Хрен поймешь. У дилетанта ни опыта, ни интуиции. Ни на один стоп-сигнал не реагирует. Проносится на красный. С растянутым пульсом выстреливает из тела. Хорошо, что на тросах. После критического натяжения на откат идет.
Снова набирает силу.
И на повтор.
А я всего лишь смотрю на Шмидт, пока медленно, не ощущая ни почвы под ногами, ни самих, блядь, ног, преодолеваю мрачный подвальный коридор. Смотрю точно так же, как и раньше. И вместе с тем… как-то по-другому. Нервы сплетаются в те самые канаты, которыми славились на этой земле первые Фильфиневичи. Нутро выкручивает от понятного мне желания обладать и совершенно непонятного стремления обнять. Мать вашу, я так адски хочу последнего, что на каждое движение со стороны Лии, которое можно принять за шаг к сближению, разогнавшееся сердце со свистом дает угла[1].
Я теряюсь, как сорванная с орбиты планета. Меня хер знает куда несет, как я ни пытаюсь поймать равновесие.
«Нужно быть злее, агрессивнее, грубее!» – твержу себе.
Но душа вновь какую-то ебаную лирику выдает. Звенят струны дикой тоской.
– Что здесь? – толкает служанка с придыханием. Пока я тупо таращусь на нее, за каким-то чертом прижимается к ржавой двери ухом. – Дим?.. – шепчет, когда встречаемся взглядами. Этот магический контакт поджигает мои скрученные в жгуты нервы. Кажется, и раунда не выстою. – Ну, Дим… Дима? Ну, загляни в карту!
Только услышав последнюю фразу, понимаю, что она от меня ждет.
Призвав на помощь все свое элитарное высокомерие, напускаю важно-недовольный вид. Осознавая, что лишь силой воли сохраняю какое-никакое достоинство, испытываю реальную вспышку гнева.
– А че, тут экстрасенсорики не будет? – бубню все тем же простуженным голосом. – Уверен, ты знаешь, что за дверью, – глумлюсь, испытывая при этом какую-то глубинную боль. – Давай, задействую свой «сим-салабим»!
Все мое естество против этих мерзких насмешек. Но за счет мук я прихожу в себя. Встряхнувшись, перенастраиваюсь, чтобы вернуться к безопасному сценарию, по сюжету которого мы со Шмидт друг друга презираем.
– О Боже, Владыка, – протягивает она, снисходительно вздыхая. – У тебя сегодня прям приступ за приступом. То ты тормоз обыкновенный, то придурок форменный.
– Базар фильтруй. Я не в духе, – выписываю очередную, блядь, угрозу.
Нежизнеспособную. Ведь все, что я могу сделать со служанкой физически – это жестко трахнуть. И тут незадача – в то время как мое перевернутое нутро против «жестко», Шмидт в целом против «трахнуть». То есть акт невозможен, даже если бы я, рискнув менталкой, отважился к ней сейчас прикоснуться.
– Дима… – задушенно бормочет зверушка себе под нос, вцепившись обеими руками в ручку двери. – Я… – пыхтит усерднее. – Дим-ма… Я не могу ее открыть… Не поддается… Никак!
– На карте значится, что здесь находится лаборатория.
– Боже… – выдыхает и бьется в дверь плечом.
Ненормальная.
– Дай сюда, – гаркаю, оттесняя ее в сторону.
Делаю это грубо, минимизируя прикосновения, от которых в груди возникает опухоль. Но этого минимума хватает, чтобы у меня сперло дыхание. Как следствие, я снова злюсь. Превозмогая боль за ребрами, отпихиваю Шмидт как можно дальше.
– Держи, – требую, втискивая ей сначала свой телефон, а за ним и факел.
– По размерам помещение попросту огромное, – комментирует служанка, копаясь в карте, пока я налегаю на дверь. – Что тут можно было исследовать? Среди твоих предков были ученые?
– Откуда мне знать? – со скрипом цежу сквозь зубы я.
Зверушка возмущенно цокает языком.
– Притом, что в вашей семье вроде как рьяно чтутся вековые традиции, конкретно ты, Дмитрий Эдуардович, безбожно равнодушен к прошлому.
– Можно подумать, ты, блин, в курсе, чем жил твой прапрапрадед!
– Конечно, в курсе! Да я с ним, чтобы ты понимал, до сих пор связь поддерживаю!
– Ах, ну да, забыл, что он живет новую жизнь в теле твоего кота, – выдаю самым резким тоном.
– Не моего, а бабушкиного, – поправляет Шмидт с одуряющей серьезностью. Сумасшедшая ведьма! – Мы с Яшей не особо ладим. Но я, по крайней мере, пытаюсь.
– Это что-то на ебанутом, сечешь?
– Дураки всегда отрицают то, что неспособны постигнуть своим микромозгом.
– А психи на уверенном заявляют про свою уникальность, – парирую, не переставая долбить в дверь.
Замолкаем, когда та, после очередного удара ногой, открывается и с грохотом отлетает к стене. Уставившись в темноту, шумно переводим дыхание.
Протягиваю руку, чтобы забрать у Шмидт факел. Она без скандалов мне его отдает. Но далеко не так охотно шагает следом за мной внутрь.
– Боже, Дим… – выдыхает Лия.
И у меня по телу рассыпаются мурашки. Трудно понять, чем конкретно они вызваны. Тем, что я вижу? Интонациями, которые выдает эта чертова девчонка? Или тем, что ее настырная ладошка вновь пытается пробраться в мою ладонь? Превентивно сжимаю руку в кулак, так она скользит пальцами по напряженным граням.
Застывая между длинными лабораторными столами, смотрю на Шмидт. С некоторым потрясением отмечаю, что меня от этих касаний шманает, как скотину. Нехуй делать отъехать.