Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 58)
– Кошмар! – восклицает между смехом Лия.
– Да, было время, – протягивает Бойка с какой-то ностальгией.
– А я, знаешь, что вспомнила? – выдвигает Варя. Заглядывая муженьку в лицо, жмется к нему поближе, и все мы, я убежден, принимаемся молиться, чтобы они не начали целоваться. – То время, когда мы расстались. Я узнала, что ты у Фили, и тоже пришла на вечеринку. Ты приревновал меня к кому-то и пригласил танцевать. А потом домой провел.
– Я не просто так приревновал, Центурион! Ты заставила меня ревновать путем шантажа. Хуевое было время, – поправляет Кир, но при этом улыбается.
И да, они, блядь, целуются.
– А-а-а, – имитирует позывы рвоты Тоха. – Вы растопили мое сердце. Сейчас выблюю оставшуюся от него жижу.
– Идиот, – заключают Бойки в унисон.
И смеются. Я тоже ржу. Шмидт прячет лицо в ладони и, перегнувшись через подлокотник стула, пытается спрятаться от испанского стыда под стол. Один Чара воспринимает ситуацию с какой-то отрешенной серьезностью. Догадываюсь, что дело в Лизке Богдановой, с которой он в упомянутое время встречался. Стало быть… Еще не отболело, что вышла замуж за другого? Тварь.
– А что с мясом? – вновь пристает к служанке Тоха. – Ты, правда, его не ешь? Из каких соображений?
– Из соображений совести.
– А если честно?
Отвечает Шмидт крайне неохотно. Понимает, что и ее поднимут на смех.
– Моя бабушка эзотерик. Она утверждает, что души могут воплощаться не только в людей. В растения, в животных и даже в невоодушевленные предметы. Например, мой прапрапрадед живет эту жизнь в теле нашего кота.
Прусь над этим бредом, прикрывая рукой глаза, в одиночку. Все остальные слушают с такими невозмутимыми минами, будто реально верят в эти щи.
– В курице, в утке, в свинье, в корове… В любом животном может быть душа человека.
– Послушай, – говорит ей Тоха. – На самом деле я тоже верю в реинкарнацию. Но даже если душа будет заключена в теле свиньи, убив ту, мы, скорее всего, ее спасем. Потому как такие воплощения вроде за грехи даются, как отработка.
– Да… Но я все равно не хочу, чтобы кто-то из-за меня страдал. И есть мясо, в котором, возможно, был живой дух, для меня жутко.
– Нехилая дичь в твоей голове содержится, – выплескиваю я, пытаясь поржать, когда чувствую, что по каким-то гребаным причинам становится несмешно. – А я поражался твоим приколам! Теперь буду знать, где собака зарыта.
– Придурок, – негодуя, багровеет Шмидт.
– Дима, уймись уже, – одергивает меня Варя. – Хватит ее донимать.
– Никого я не донимаю. Она здесь сидит, несет чехарду, я реагирую. Все.
Пару минут спустя Тоха срывается на чье-то сообщение. А за ним начинают собираться и другие. Выхожу проводить, а когда возвращаюсь, застаю служанку за уборкой.
– Оставь, – бросаю резковато. – Завтра наведешь порядок.
– До завтра все засохнет, – огрызается она. – Мне же хуже будет.
– Как знаешь, – толкаю я так же грубо.
Хочу уйти в дом. Но блядские ноги будто врастают в цемент. Стою там как баран, пока Шмидт метет тряпкой. За грудиной все киснет. В брагу квасится. По крови хмелем ползет.
Когда зверушка заканчивает и, не прощаясь, направляется домой, с бухты-барахты преграждаю ей путь.
Руки в карманы шорт. Взгляд из-подо лба. Полный штиль по мимике.
Она в глаза мне смотрит, я не реагирую.
Да мне похер. По нулям.
Просто закипает хмель.
– Ты что-то хотел? – толкает Шмидт высоким отрывистым тоном.
– Да, – давлю я и краснею. Пока я собираюсь с мыслями, служанка скрещивает руки на груди и взволнованно прочищает горло. – Напомнить тебе о том, что утром на дело идем.
– Ты про библиотеку? – едва не задыхается, как ни старается выражать безразличие.
Взгляда с нее не свожу. Минимальные изменения на лице ловлю, и все равно ни хрена понять не могу.
– Про нее.
– Так я помню, – выдыхает еще тоньше.
– Отлично, – уже сознательно время тяну. – Огонь затушишь, прежде чем уйти.
Тут-то ее рот распахивается и застывает.
– Я не умею, – выпаливает после затяжной паузы. – Давай ты как-то сам.
– Затушишь, – настаиваю я. – Иначе не уйдешь.
И эта дурочка, сорвавшись с места, несется в дом. Не проходит и минуты, как она появляется с ведром, в котором полощет свои тряпки, погружает его, мать вашу, в бассейн и, прилетев обратно, выплескивает воду в костровую чашу.
Переведя дыхание, скриплю зубами.
Ловлю Шмидт за руку, прежде чем, бросив мне под ноги ведро, убегает домой. Резко дергаю на себя и, обхватывая ладонями лицо, с одержимостью подсаженного на нее зверя впиваюсь в перченые губы диким поцелуем.
[1] Дракс Разрушитель – персонаж из комиксов компании Marvel. Его умения: увеличенная сила и упругость, способность руками проектировать энергетический взрыв.
31
© Амелия Шмидт
– Почему Эдуард Дмитриевич сказал мне, что подземелье засыпано? – рассуждаю, задумчиво постукивая по подбородку указательным пальцем ведущей руки. – Правда уверен в этом? Или все же намеренно солгал? Эта информация передается в вашей семье лишь на словах? Или есть какие-то записи? Возможно, планы… Хм… Реально ли то, что Эдуард Дмитриевич не знает про вход в подземелье, который находится здесь – в библиотеке его дома? Дверь нормально открылась, помнишь? Чтобы механизмы не заржавели и продолжали функционировать, ее ведь должен был кто-то смазывать. Согласись? И потом, давай вспомним так называемый люк в лесу, в который я провалилась. Кто-то ведь зацементировал дыру и присыпал место землей. Молча, Дим! Слухов об этом не ходило даже среди слуг. Черт пойми, кто выполнил работу! И когда??? – выделяю один из животрепещущих вопросов интонациями. – Почему из этого сделали тайну? Поняли ли эти люди, что в подземелье кто-то был? Не могли не понять. Мы наверняка оставили следы, Дим. Перемещенный велосипед, дорожка от колес… Мы ведь в тот момент не задумывались, что нужно скрывать факт о нашем нахождении там! А твой дядя, как думаешь, Дим, в курсе? Ну он ведь тоже потомок рода. Пускай не старший сын, но все же… Когда легенду о подземелье передадут тебе?
– Твою мать… – выплескивает Фильфиневич глухо.
Засадив ладонью по дверце антикварного французского шкафа из красного дерева, которую никак не удается открыть, ругается матом. Ключа мы, естественно, не нашли, а отмычка с поставленной задачей не справляется.
Повернувшись, Люцифер смеряет меня тем сердитым взглядом, от которого на затылке волосы дыбом встают, а кожа на мгновение становится гусиной.
– Ты можешь не трещать мне под руку? – выдыхает раздраженно. – Хоть минуту, блядь, помолчи.
Выполнить это требование я не смогу, даже если бы сама вдруг того же захотела. Когда рядом с Фильфиневичем молчу, тело разбирает странное волнение. Из-за него, а еще от прорывающихся воспоминаний о вчерашнем вечере, испытываю нестерпимый дискомфорт.
Неудивительно, ведь мы снова переспали. Четвертый раз. Это уже можно считать систематическими сбоями в здоровом поведении личности? Я, честно, не знаю, как рационализировать механизм этих поступков. Проще не позволять себе думать о том, как неистово Люцифер целовал, как усадил на край стола-очага, за которым мы с его друзьями ужинали, как задрал платье, как жадно трогал, в каком исступлении овладел, с какой бешеной потребностью, задыхаясь, трахал… В процессе, как это всегда и случается, в голове ни единой здравой мысли не пронеслось. От страсти снесло наши крыши. Мы не боялись, что кто-то может нас увидеть. Не беспокоились о том, как будем смотреть друг другу в глаза после. Не помнили того, как сильно мы ненавидим.
А сейчас… Если я молчу, все это обрушивается бетонной плитой. Дробит мне мозги, сотрясает нервную систему и в ускоренном режиме производит чертовы гормоны стресса.
Я не хочу стоять и дрожать рядом с Фильфиневичем. Лучше болтать и доводить его до белого каления. Это, по крайней мере, привычнее.
– Нет, Димочка, молчать я не буду, – заявляю ему, демонстрируя привычное упрямство. – Ты сказал, твоих родителей не будет весь день. Вездесущая Саламандра тоже уехала, кого-то там женить. Если не брать в расчет твоего безумного дядюшку, мы в доме одни. А ему, если вдруг сунется, можно наплести, что я здесь убираю. Зря я, что ли, тележку с инвентарем прикатила? Мы придумали хорошую легенду: ты здесь, потому что ты заставил меня…
– Я тебя, блядь, сейчас заставлю, – шипит Люцифер, пронизывая своим демоническим взглядом.
Мое лицо тотчас опаляет жаром адского волнения, но я стойко кривлю презрительную мину.
– …заставил меня в выходной день убираться, – не без труда заканчиваю свою мысль. – При учете того, как всех кошмарит твоя чистоплюйская натура, удивления этот факт не вызовет.
Фильфиневич хмурится.
– Что? – переспрашивая, тычет в мою сторону отмычкой. – Кого это кошмарит моя натура?
– Да всех, Владыка! Просто никто, кроме меня, тебе этого в лицо не скажет.