Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 56)
– Мне можно остаться? – выдыхает растерянно, будто думает вслух.
– Не смей, – высекаю жестко. – Я против. Категорически.
– О-о-о, – протягивает Шмидт. Поймав равновесие, расплывается в улыбке. – В таком случае я, конечно же, остаюсь! Как раз голодная, а цыбрики аппетитно «звучат»!
Отлично. Именно на такую реакцию я рассчитывал.
Что зверушка останется. Никак не на то, что у меня от слова «аппетитно» из ее вишневых уст встанет член.
Гадство!
Варя отдает дочку Бойке и уводит Шмидт в дом. Провожая их взглядом, с тяжелым вздохом подхватываю одну из декоративных подушек и опускаю ту себе на пах.
Проницательный мудак Тоха без слов разражается гоготом.
– Может, тебе взять пару консультаций у Бойки? – с усмешкой подкидывает дровишек Чара. – Он бы тебе рассказал, что сопротивление порой бесполезно, и что своим скотским поведением ты только глубже себя закапываешь. Продолжишь в том же духе, пострадаете оба. Да, Бойка?
Кир хмурится, но кивает. Я же выхожу из себя.
– Какого хрена вы, блядь, ко мне привязались?! – рублю я на эмоциях. Делаю одну паузу, чтобы, прижав ладонь к груди, шумно перевести дыхание и задушенно просипеть в сторону малыхи: – Я извиняюсь, Нюта. – Сразу после этого рву посторонки дальше: – Между мной и Бойко нет ни черта общего! Шмидт просто моя служанка. Припухшая, выгибонистая служанка! Я вправе желать укоротить ее язык. Я вправе ее воспитывать. Я вправе ее даже, если посчитаю нужным, наказать! На этом все!
Больше всего бесит, что когда я замолкаю, в круглом углублении костровой зоны воцаряется многозначительная тишина. Парнокопытные переглядываются, удерживая еще больший вектор своих чеканутых предубеждений.
При этом ни одна тварь мои слова не комментирует.
– Тоха, посмотри овощи, – просит Бойка ебуче-ровным тоном.
Шатохтин без слов поднимается с мурованного дивана, на котором мы все сидим, и идет выполнять поручение.
Я медленно вдыхаю и максимально незаметно выдыхаю.
Правда в том, что если бы не визит друзей, кружил бы вокруг Шмидт как коршун. У меня имелись большие планы на ее рабочие часы. Весь день нервировало, что эти долбодятлы столько здесь торчат. Однако сейчас желание прогнать всех к херам является особенно сильным.
Сдерживаюсь.
– Я лишь хотел сказать: не пори ты бока.
– Тема закрыта, Чар, – отталкиваю его проникновенный, блядь, совет.
– Эх… Осел ты…
– Похрен, что ты думаешь.
Следующие полчаса стараюсь окончательно в себя прийти. Помогая Тохе с едой, курю и танцую. Ну как танцую? Глядя в звездное небо, пару дымных пируэтов выдаю. Не хочу думать об убийстве, о ебаном дяде, об украденных Шмидт часах, о словах матери, что их нужно вернуть… Но думаю.
К тому времени, как возвращаются Варя с Лией, снимаем с решетки мясо и овощи и разводим нормальный костер. Невольно замечаю, что служанка переоделась в гражданское. Должно быть, чертов короткий фиолетовый сарафан ей одолжила Бойкина жена. Зверею, когда ловлю на своей собственности похабные взгляды Тохи.
– Приглуши блядину, – чеканю в сторону кореша хриплым шепотом.
– Да ладно… – протягивает тот с разнузданной ухмылкой. – Тебе же пофиг, если я ее оприходую, – с подъебом делает выводы. А у меня от этой фразы чуть заворот кишок не случается. Всего перекручивает. Вздрагиваю. – Ты же не Бойка. Ты молоток, – толкая этот бред, сотрясает воздух кулаком. После этого, заржав, похлопывает меня по плечу. – Держись, брат. Я в тебя верю.
И, накидав себе мяса, садится этот гондон, конечно же, возле Шмидт.
– Привет, Фиалка, – здоровается, будто, сука, не виделись.
Служанка вынимает изо рта надкушенный картофельный шарик, облизывает губы от сметаны, прожевывает и с широкой улыбкой отвечает:
– Привет, лось.
Ну все, мать вашу… Веселье начинается.
[1] Отсылка к фильму «Крик», в котором за компанией молодежи охотится убийца в маске.
[2] Цыбрики – белорусское национальное блюдо. Картофельные шарики, обжаренные в большом количестве масла
30
© Дмитрий Фильфиневич
Да уж… Веселье еще то.
Шмидт всего лишь улыбнулась и поздоровалась, а мне осколками этого гребаного веселья изрешетило грудь.
Тарелка, которую держу в руке, покачивается, когда Бойка резко бросает на нее стейк.
– Спокойно, Дракс Разрушитель[1], – остужает не без сарказма. – Дыши.
Понимаю, что не могу скрывать свои чувства от тех, кто знает меня лучше всех. И абсолютно, мать вашу, не понимаю, как с этими чувствами справиться.
Когда смотрю на Лию с Тохой, сердце грохочет, будто в последний раз. Крайний забег, блядь. Это та самая аномалия, которую я не осознаю, но, сука, так жестко проживаю. С потом по каплям выходит тяжелый токсин, но организм не ленится снова и снова его производить.
Нацепив маску исключительного похуизма, беру один из стоящих за костровой зоной металлических стульев, чтобы вернуться с ним и сесть за стол-очаг. Вспоминая, как точно таким же служанка швырялась в меня, борюсь с желанием расфигачить его на нитратной репе Шатохина. А когда думаю о том, что было после, еще сильнее желаю. В собственной башке пульс шарашит как неуправляемый зенитно-ракетный комплекс.
Стихийная чертовщина.
Садясь, выбираю место подальше от бесящей меня парочки.
– Ладно, шутки в сторону, сладкая, – выдает ебливый тоном, который он сам, вероятно, считает сексуальным. Лично у меня от него сводит зубы. Когда со скрипом их сжимаю, нервные импульсы уходят ниже и отзываются ноющей болью под ребрами. Спустя несколько вдохов там образуется сосущая дыра. – Меня зовут Даниил.
Чтобы не выплюнуть стертые в бессильной злобе зубы, осознанно распахиваю рот.
Вдох. Выдох. Вдох.
Напряженно выдвигая нижнюю челюсть, вожу ею как разводным мостом. После, наигравшись, но не успокоившись, прикусываю верхнюю губу. Со скрытой психопатической яростью разрезаю стейк ножом. Увидев кровь, шумно втягиваю ноздрями горячий воздух.
– Не уверена, что запомню, – отзывается служанка. – Лось поярче будет, – выдав это, запихивает в рот остатки картофельного шарика и, причмокивая, облизывает от жира пальцы.
Шизик внутри меня решает, что выглядит Шмидт в этот момент одновременно и отвратительно, и эротично. Если бы не знал ее, решил бы, что с определенным намерением так возбуждающе прихватывает пальцы своими ведьмовскими вишневыми губами. Оставаться в трезвом уме и не представлять поганку с членом во рту в этот момент невозможно. Но, сука, беда в том, что Тоха, я уверен, видит в своем воображении ту же картинку.
– А ты, и правда, хамка, – заключает он вслух, глядя на Шмидт с еще большим интересом.
Как и в любой другой день своей бессмысленной жизни, она растрепанная и неухоженная. Выбившиеся из кос пряди небрежно торчат и в некоторых местах свиваются в убогие локоны. Черное дерьмо вокруг глаз тоже на месте. Но, сука, как же долбаный фиолетовый сарафан этой адской ведьме к лицу! Он не только выгодно оттеняет черты, но и наделяет худенькую бунтарку иллюзорной нежностью.
Часть своих мыслей нахожу в блядских глазах Шатохина. И желание убивать цветет внутри моей души как никогда буйно.
– Говорю, как есть, – толкает служанка простодушно, впиваясь зубами в очередной картофельный шарик. – С чего вдруг мне запоминать твое имя? Ты не сделал ничего выдающегося. В моей жалкой судьбе и вовсе никакой роли не играешь. Что? – это она выпаливает, когда ловит на себе взгляды всех присутствующих. – Такова правда жизни! Вы же не станете врать, что запоминаете имена всех, кто вам их сообщает?
– Ну… – протягивает задумчиво Варя. – Всех, пожалуй, нет.
– Определенно, нет, – заключает Бойка куда более уверенно.
– Если мы сейчас зайдем вдвоем в дом, ты запомнишь меня, Фиалка, – заявляет с похабной ухмылкой ебаный лось Тоха. – У меня много скрытых талантов.
Это больше, чем я готов терпеть. Но, к моему дьявольскому везению, Шмидт вскидывается быстрее, чем я себе это позволяю.
Направив на Шатохина вилку, дикарка сердито тарахтит:
– Скрывай их и дальше. Если, конечно, не хочешь кое-чего лишиться, лось!
– Чего это? – напрягается тот, в то время как Бойки и Чара смеются.
– Еще один гнусный намек в мою сторону, и я проткну тебе глаз, – уточняет Шмидт.
«Моя девочка!» – думаю, прежде чем соображаю, что это значит.