Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 55)
Под его пристальным взглядом краснею.
– А что такого? Я обычный человек. Мне бывает страшно.
– Ну и чего ты боишься?
– Чтобы правда, до которой я считаю нужным докопаться, не убила меня.
Фильфиневич проникается моими словами. Замечаю не только то, как бледнеет его кожа, но и как на ней проступают мурашки.
– Не убьет, Шмидт.
В кои-то веки верю ему и уповаю на то, что он это выдал искренне, а не в качестве отмашки.
– Ты в воскресенье едешь домой? – спрашивая об этом, Дима как будто смущается.
– Не знаю еще.
– Останься, – выдвигает, прежде чем я успеваю закончить. – Когда все разъедутся, будет проще пробраться ночью в библиотеку.
Ах, вот оно что… А у меня сердце зачем-то ускорилось.
– Спустимся в подземелье? – стараюсь, чтобы голос сохранял безмятежность.
– Возможно, – проговаривает с неохотой и, натянув футболку, направляется к окну. – Закрой за мной. Не то вернусь и выпорю, – высекает, прежде чем исчезнуть.
– Придурок… – тихо выдыхаю вдогонку я. Слишком тихо, чтобы быть услышанной. Высунувшись на улицу, провожаю Люцифера взглядом. Он, будто почувствовав, оборачивается. Смотрит в ответ. А потом грозит мне кулаком. – Придурок… – повторяю взволнованно.
Показав средний палец, подаюсь назад и закрываю окно.
[1] Глаза идущего на смерть – фраза из японской культуры. Выражает тотальную решимость идти до конца, готовность биться насмерть.
29
© Дмитрий Фильфиневич
– Как дела у Лии? – выдвигает Чара, направляя в сторону меня взор скрытого, мать вашу, глумления.
Остальные парнокопытные, которых я, между прочим, ни хрена в гости сегодня не звал, сопровождают чертов вопрос смешками.
– В плане? – выдыхаю с искренним, блядь, недоумением. – Какого хрена у меня спрашиваешь? Иди у нее поинтересуйся, раз, сука, так беспокоит, – говорю резче, чем должен. С костровой зоны, где мы все, включая Бойкин баботряд, находимся, отлично видно Шмидт, которая заканчивает уборку на террасе. – Поспеши, пока не ушла. Она и так сегодня задержалась.
Чару моя грубость не смущает. Еще сильнее веселит! Солнце почти упало за горизонт, а он, гад, морщится и неоднозначную ухмылку выдает.
– А давай пригласим Лию присоединиться к нам на барбекю, – генерирует не иначе как гениальную, мать вашу, идею.
Моя рука дергается, чтобы вцепиться в запотевшее стекло пивной бутылки. Стискивая ту, я заторможенно моргаю. Отупело смотрю на ожидающего моей реакции Чару, на сияющего от своей охуенности Тоху, на выкладывающего на решетку стейки Бойку, на пританцовывающую около него Варю с Нютой на руках.
«Как только дикому Маугли удалось обзавестись семьей?» – прибивается в мое сознание совершенно несвоевременная мысль.
Вслух со скрипом выдыхаю:
– Служанка не ест мясо. Типа веган. Бодипозитивщица. Гринпис, блядь.
– Ого, – изрыгает Тоха без какого-либо энтузиазма. – И ты, конечно, в курсах. Нихуево вы трахаетесь. Жизнь успеваете обсуждать.
Вспоминаю тот момент, когда Шмидт, в очередной раз раскатывая меня, сообщила о своих долбанутых никому, сука, неинтересных взглядах на мир, и тихо закипаю.
Какого хрена я это запомнил?
– Завали поддувало, – выплескиваю свое дерьмовое настроение на Шатохина. Упорно, мать вашу, при этом отрицаю: – Мы не трахаемся.
И хоть с матами мы, определенно, непреднамеренно разошлись, незамедлительно получаем от Бойки физическое порицание – швыряет в нас с Тохой ошметком замаринованного мяса. Этот паскудный кусок, по закону подлости, прилетает именно мне в плечо.
– Ох… Бл-ль… Еб-пх-х… Нах-х… Рот… – разражаюсь я отрывисто, прежде чем потянуться за влажной салфеткой.
Пока убираю приклеившийся к коже мерзкий лоскут, выдаю уникальный набор звукового отвращения. Парнокопытные и девчонки Бойко хохочут, не щадя моего гребаного достоинства.
– Да приглашайте кого хотите, – цежу, в конце концов, свирепо. – Я и вас-то не особо рад видеть!
– Печально, – резюмирует Бойка снисходительно. Раскидав по решетке овощи, с насмешкой смотрит мне в глаза. – Куда подевался твой олвейс позитив вайб?
– А я разве не информировал? – подхватываю общий ироничный тон. Токсичный фон зашкаливает. – На территории моей усадьбы произошло убийство! Убийство, мать вашу! Я все сборища отменил, потому как лично мне, блин, не хочется играть в «Крик[1]»!
– Мы здесь, чтобы поддержать тебя, дебил, – толкает Бойка преспокойно. С тех пор, как с Варей, на колесах, что ли? – Ты сам говорил, что следователь не видит в деле след маньяка.
– Следователь – умеющий лишь болтать идиот, – бубню я почти так же сердито.
Злюсь не столько из-за дела, а из-за того, что мозг наводняют упоротые мысли. Думаю о том, что темнеет, и что Шмидт нужно проводить до дома. А как я это, сука, сделаю? Как объясню и без того троллящим меня ослам? В один проклятый момент идея Чары с приглашением служанки на ужин уже не кажется такой бредовой.
Осознание того, что бесовская Фиалка становится моим навязчивым желанием, конечно, отвергаю. Она, блядь, не все, о чем я могу думать! Всего лишь периодическое наваждение. Я живу, как раньше. Просто иногда трахаю ее. И похрен, что в данный отрезок жизни никто другой не вставляет. Я же не Тоха. Когда все более-менее устраивает, могу быть с одной. Временно.
– В любом случае нас не пугает твой маньяк, – заключает Тоха.
– Однозначно, – поддерживает Чара.
– Врагу не сдается наш гордый Варяг, – загоняет с ухмылкой Бойко, глядя на свою Варезависимость.
– Такие все герои, я гребу, – вяло комментирую я. Переключая внимание на ту самую Варю, иронично замечаю: – Круто ты на Маугли влияешь. Вон каким экстрасладким наш кирзовый стал. Жрать на всех готовит. Песни поет. Стихами говорит.
– Не перегибай, – огрызается Бойко, угрожающе тыча в мою сторону кухонной лопаткой.
– О, мой Маугли во всем экстра! – весело отражает мои гнусные нападки его жена.
Целуются. Ебаный, нахуй, в рот, они постоянно целуются.
Теряю к Бойкам интерес, когда Чара подзывает Шмидт.
Вашу мать…
В зобу дыхание спирает. Долбаная щитовидка за мгновение превращается в разбухшую нефункциональную каменистую груду.
Бах, бах, бах… Сердце разносит грудь.
Ершистая зверушка ловит мой взгляд. В то время как в моем организме все, сука, жидкости закипают, она, краснея, принимает настороженный вид.
Подойдя к нам, смотрит на Чару. Отнюдь не гостеприимным тоном интересуется:
– Чем могу помочь?
Блядь, такую хамку спецом ищи – не найдешь.
Сделал бы ей выговор, если бы пересохший язык в пустыне моего рта не обзавелся двумя верблюжьими горбами.
– Отменяй бунт, Фиалка, – запрягает Чарушин с располагающей, мать его, улыбочкой. – Со мной нет нужды воевать. Бойки – приличные люди. Тоха тоже будет вести себя хорошо.
Последний, услышав это обещание, резко поворачивается, чтобы вперить в нашего миротворца саркастический взгляд, который читается как: «Подумал, что говоришь?» Жаль, вслух нихера не говорит.
– Ты же закончила работу? Присоединяйся к нам, – продолжает Чара. – Бойка делает лучшие овощи-гриль.
– А я приготовлю цыбрики[2], – добавляет Варя с улыбкой. – У меня почти все готово. Осталось обвалять картофельные шарики в сухарях и опустить их в масло.
С ребенком на руках она, конечно, вызывает доверие. Но Шмидт все равно выглядит ошарашенной. Не догоняет, очевидно, чем обязана такой доброжелательности со стороны моих друзей.
Смотрит на меня. В упор расстреливает.