Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 42)
И я не смею ослушаться.
Преодолеваю несколько веток и спрыгиваю.
– Как тебя зовут?
Прежде я никогда не видела главного Фильфиневича настолько близко. Естественно, меня разбирает волнение.
Дышу с трудом. Не знаю, как умудряюсь выдохнуть:
– Амелия, господин.
– А на территории усадьбы ты что делаешь?
– Я? – теряюсь. – Я здесь работаю, – шепчу, пряча руки за спину. – Но я… Пожалуйста, не подумайте ничего плохого! Я ничего не воровала! Просто гуляла! Ох… Ладно… Я съела несколько слив и…
– Помолчи.
Понять, приказ это или просьба – не пытаюсь. Голос Эдуарда Дмитриевича звучит без нажима, мягко и приглушенно. Но опять-таки… Не выполнить его требование не представляется возможным.
Мужчина идет к расколотому дубу, и я на автомате шагаю за ним.
Останавливаемся перед поверженным гигантом.
Хозяин молчит, и я, прикусив язык, сохраняю эту тишину. Хотя слов на языке много, как никогда.
– Это дерево посадил мой прапрапрапрадед, – проговаривает Фильфиневич-старший, глядя на дуб с едва уловимой грустью. – Сегодня ночью в него попала молния.
По задней части моей шеи, от линии роста волос, сбегает дрожь. Целое полчище мурашек.
– Мне жаль, – все, что я могу прошептать. – А… Простите, а как вашего пращура звали?
Хозяин, не отрывая взгляда от дерева, усмехается.
– Эдуард Дмитриевич Фильфиневич, – сообщает тем же тихим и размеренным тоном. – Мой полный тезка. Великий предок не только нашей семьи, но и всей Одессы. Основатель этой усадьбы и фамильной мануфактуры. Родоначальник в самом объемном смысле этого слова. Легенда, приложившая силы и финансы к благоустройству города.
– О-о-о, – протягиваю я едва слышно. По правде, ощущаю не только скованность от всего озвученного, но и какую-то тревогу. – Значит, у вас традиция? Эдуард – Дмитрий – Эдуард… И до бесконечности. А что вы делаете, когда рождается девочка? – лишь произнеся это, понимаю, что веду себя недопустимо фамильярно.
Благо Эдуард Дмитриевич не сердится. Улыбается.
– К женским именам требований нет.
Поймав его взгляд, смеюсь.
Но сердце при этом колотится так сильно, что впору лишиться равновесия, а за ним и сознания.
– Мне сказали, скоро праздник, – вспоминаю для самой себя неожиданно. – Это что-то грандиозное?
Фильфиневич вновь мне улыбается. Ловлю себя на мысли, что это первый человек из династии, который делает это от души. Но, что самое главное – он один из немногих ныне живущих, с кем мне не хочется воевать.
– В третье воскресенье июля одна тысяча девятьсот седьмого года, после уборки двух полей конопли, было запущено производство пеньковых канатов. Эта дата, несмотря на то, что мы давно перешли на металлургию, и считается датой основания «ФИЛИНСТАЛЬ». Ну и, собственно, датой закладки усадьбы.
– О, надо же! Сто пятьдесят лет прошло… Прекрасно, когда у семьи есть такая история. А-а-а… Мм-м… Это правда, что под усадьбой находится огромное подземелье?
Улыбка Эдуарда Дмитриевича стынет. И у меня в то же мгновение прекращает биться сердце.
Как я додумалась это спросить?
Господи… Что за дурья башка?!
Когда Фильфиневич прокашливается, я вздрагиваю.
– А откуда вам это известно? В открытом доступе информации об этом нет.
Я готова провалиться в проклятое подземелье прямо сейчас. Только бы избежать испытующего прищура, которым Эдуард Дмитриевич меня внезапно пригвоздил.
Впервые замечаю, что на самом-то деле… Между ним и Люцифером очень много общего.
– Э-э-э… Так, городские легенды! – выдаю со смехом. – Обыкновенные глупости! Нереальные страшилки!
– Подземелье было, – перебивает Фильфиневич внушительным тоном. И пока я цепенею, продолжает: – В тысяча девятьсот тридцать седьмом там произошло несчастье. И мой пращур велел его засыпать.
Проносящийся по коже мороз не оставляет мне шансов сохранять невозмутимость. Дергаюсь, когда накрывает. И судорожно сглатываю, когда могильный холод скользит мне за грудину.
– Что вы планируете делать с деревом? – задушенно перевожу тему.
– Еще не решил.
Руководствуясь непонятными чувствами, я, к своему поражению, опускаюсь до мольбы.
– Не убирайте его, пожалуйста. Можно ведь спилить поломанные ветки и оставить расколовшийся ствол гиганта. Это такая память!
Эдуард Дмитриевич на мою просьбу реагирует слабой улыбкой.
А затем он уходит. И мне неожиданно становится очень одиноко.
Забираюсь обратно на дерево, обнимаю себя руками и, прислонившись к стволу, незаметно засыпаю.
Пробуждение напоминает какой-то кошмар. Вокруг темнота. Я не могу понять, где нахожусь, и что за шорохи меня разбудили.
Как вдруг… Кто-то касается моей стопы.
Разомкнув пересохшие губы, пронзаю мрак визгом. И в тот же миг лечу вниз.
Бог с ней, с землей! Если бы рухнула на почву, не умерла бы. Но я падаю на грудь Люцифера. Он ловит. Сжимает так крепко. А я ору!
С каждым его появлением в моей жизни начинается новый круг ада. Он это прекрасно знает, но смеет мне приказывать:
– Замолчи, замолчи…
А потом и вовсе зажимает своей вонючей лапой рот. После этого я могу лишь мычать и бессильно биться в его руках.
– Покажи…
Это не он говорит! Не он! Это нечто потустороннее!
Но я… Поднимаю веки.
Сталкиваемся взглядами, и у меня обрывается сердце. Задыхаюсь, словно он мне не только рот, но и нос зажал. Натужно тяну кислород, пока легким не удается раскрыться.
– Все? Успокоилась?
О, этот индюк еще смеет быть раздраженным!
– А ты какого беса здесь делаешь? Разве ты не на блядках? Так собирался! Строил из себя черте что!
Вместо того, чтобы принять подачу, демон застывает. Вижу, как таращится в зеркала моей, черт возьми, души, и как при этом расширяются его собственные.
– Твои глаза… – выдыхает в хриплом изумлении.
И я вспоминаю, что не использовала после душа подводку.
22
© Дмитрий Фильфиневич
За сценой красноватое зарево. У трубы пленительная мокрощелка. Впечатляющая пластика, исчезающая одежда, блядские взгляды, а меня, сука, отворачивает.