Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 44)
Я смотрю на дрянь. В ее колдовские глаза, на ее развевающиеся волосы, на недосиськи, на голый живот, на выдающиеся бедра… И в голове набатом одно-единственное желание бьется.
Выебать.
– Ты доиграешься, Шмидт, – предупреждаю мрачно.
Она вздрагивает. Но, конечно же, не сдается. Скривившись, пожимает плечами, мол, пофигу.
– Просто свали в свой олений рай, Господин. Оставь меня в покое.
– И не подумаю, панда.
– Боже… За что мне это? – взывает гадина к небесам. Еще через мгновение смотрит на меня понимающе и одновременно жалостливо, будто получила ответ. Все это, конечно же, под соусом невъебенного сарказма. – Ты же ошибка эволюции!
На этом все. Мне подрывает чердак. Со сквозняком по мозгам я быстро забываю об аскезе и прочем. Налетев на Шмидт, закидываю ее на плечо и несу в коттедж.
Она не орет, но пыхтит, обзывается, брыкается и колотит меня кулаками. Вроде мелкая, три вершка от горшка, но, сучка, вертлявая. Дергается и извивается так, что меня из стороны в сторону таскает. Дважды чуть не падаем. Удержать змеюку нереально сложно. Подняв голову, делает все, чтобы съехать вдоль моего тела. Ногами земли ей коснуться не даю, так она начинает щипаться и царапаться. Руки изолирую, пускает в ход зубы.
– Ты, блядь… Демоница!
– Сам ты демон! Адский сатана!
В конце концов, когда доношу ее до прихожей, она добивается своего – касается ногами твердой поверхности. Я бы мог снова скрутить и закинуть повыше, но не вижу в этом необходимости.
Отпускаю агрессивную самку. Зло трескаю ее по заднице. Она лупит меня в ответ по плечу.
Похуй.
С силой сжимаю ягодицу хамки. Причем такой захват беру, что по промежности пальцами скольжу.
– Эти блядские шорты будут разорваны вместе с твоими трусами, – хриплю я с угрозой.
– Облезешь!
Снова бьет. На этот раз по лицу. Навешивает лещей, не успеваю отвернуться. Прилетает конкретно. До звона в ушах.
И я, безусловно, зверею.
Схватив дрянь, припираю ее к стене.
– Что ты исполняешь, Шмидт?! Ты, блядь, поплатишься, – рычу, сжимая ее шею. – За каждое сказанной тобой слово. За каждое гребаное действие.
Ага. А еще за то, что я думаю о ней. За то, что хочу только ее. За то, что сорвался с планов и прилетел к ней. За то, что из раза в раз теряю контроль. За то, что так тупо проебываю с ней свое достоинство.
Отступая, даю ей время побегать. Ну а себе шанс успокоиться.
Шмидт бросается к выходу на террасу. Безуспешно дергает закрытую дверь.
– Все заперто. Можешь не биться, – сообщаю с ухмылкой.
Она оборачивается, прожигает взглядом и кидается на второй этаж.
Медленно поднимаюсь следом.
Предвкушение скорой расплаты, смешанной, ко всему прочему, с удовольствием, выбрасывает в кровь реактивную гормональную смесь, и сердце сменяет ритм с одурелых ударов на глухую пульсацию.
Налитый член трещит от натуги.
Иду на шорохи и обнаруживаю служанку в своей ванной комнате. Она что-то прячет за спиной, поэтому я не спешу приближаться. Зная сучку, сохраняю осторожность.
Шмидт сама шагает навстречу. Пробивается к двери. Я, естественно, преграждаю путь. И тогда она… Кладет ладонь мне на щеку, тянется, заставляя задыхаться, заглядывает в глаза и, останавливая мое сердцебиение, прижимается своими чумовыми губами к моим.
Я рассчитываю на борьбу ртами. Но она, блядь, целует ласково. Меня сотрясает от этой сумасшедшей нежности, как от чертового землетрясения.
Шок. Трепет. Опьянение.
Я стону. Обнимаю Шмидт. Подтягиваю ближе. Притискиваю ее маленькое гибкое тело к своему.
Плавлюсь.
Когда она касается моих волос, реагирую довольным урчанием, не соображая по факту, что именно она приставляет к виску. Движение в сторону макушки, тихое и знакомое жужжание… Я, мать вашу, обрабатываю информацию с преступной заторможенностью. Окончательно догоняю, что происходит, когда лишаюсь губ Шмидт. Едва она снимает печать своей магии, отшатываюсь и ухожу в сторону.
Ловлю в зеркале свое отражение и прихожу в высшую степень ярости.
Выстриженная, как после лишая, полоса разделяет мою гриву на два, сука, уродских куста.
– Ш-ШМИ-И-И-ИДТ!
Горланю не то что на весь дом. На всю, мать вашу, планету.
Она, естественно, сбежала.
Надеюсь, в другую Вселенную. Иначе я убью ее. Я, мать вашу, убью ее! Настолько зол, что не догоняю дрянь. Понимаю, что если найду ее, реально шею ей сверну. Без всякого, блядь, секса.
[1] Аскеза – добровольный отказ от чего-то (продукта питания, вредной привычки, секса) в пользу духовного роста.
23
© Амелия Шмидт
– Амелия! – гаркает Саламандра, как всегда, резко.
Не особо громко, но с самыми суровыми интонациями. Словно ей есть за что меня чихвостить! А даже если и есть… До лампочки! В том, что мой организм, встрепенувшись, бросается производить гормоны стресса, заслуги стервозины нет.
Последние дни в страхе живу. Забыла, когда спала полноценно. Каждую минуту своего существования жду ответки от Люцифера. Он же, очевидно, умышленно тянет время, дабы довести меня до безумия.
Четыре дня с той злополучной ночи минуло, а Фильфиневич все еще делает вид, что меня не существует.
Такого еще не было! И вот… Ох… Он не разговаривает со мной. Игнорирует, когда я обращаюсь. Смотрит сквозь меня.
Черт подери!
Будь мы в этой усадьбе вдвоем, я бы решила, что стала призраком. Лишь реакции других людей возвращают уверенность, что я жива.
Знаю, что Люцифер отомстит. Знаю. И вот это гребаное ожидание тяжелее самого наказания.
Я измотана психологически и физически.
Я устала вздрагивать от каждого шороха. Устала просыпаться в тревоге, не успев сомкнуть глаз. Устала вглядываться в темноту. Устала от паники, которая накрывает, когда я понимаю, что неспособна просканировать всю площадь помещения. Устала ломать голову над тем, каким будет возмездие Люцифера.
Боже, я почти дошла до того, чтобы добровольно явиться за приговором.
– Иди разложи по столам приборы, – приказывает мне Саламандра.
Семейное торжество по случаю празднования стопятидесятилетия господства Фильфиневичей на этой земле по давней традиции проводится в саду у главного особняка.
Проглотив вертящиеся на языке колкости, молча подхватываю тележку со столовыми приборами и направляюсь к выходу на террасу.
Веду себя, как нашкодивший котенок. И это мне жуть как не нравится, поверьте! Но нарываться на неприятности, когда еще не расплатилась за прошлые грехи – стремно. Вероятно, это какая-то психологическая штука. Ведешь себя хорошо в надежде, что Вселенная даст амнистию на все.
Надежды надеждами, но, прежде чем выйти на улицу, осторожно выглядываю и стреляю глазами сначала по углам, а потом и по открывающемуся с террасы пространству. Убедившись, что никого, кроме персонала, в саду нет, выкатываю тележку.
Знаю, что помпезный корпоратив для сотрудников состоялся в ресторане. На празднование в усадьбе вроде как приглашен узкий круг людей – родственники и друзья семьи. Однако и этих близких, как оказалось, дофигища! Приготовления шли пять дней. Пять, Карл! И накрываем мы столы на шестьдесят пять персон.