Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 35)

Ба-ах… Ба-ах… Бах… Бах-бах-бах… Сердце, оживая, стремительно набирает скорость.

Однако… В знакомую реальность мы не возвращаемся.

Другое измерение.

Ветер все еще свищет. Дождь продолжает падать и шуметь. Но все это – словно копирка той сцены, в которой мы с Фильфиневичем потерялись. Одно из изображений фата-морганы. Света нет, а мы задвоились.

Как так?

Гром, как кара небесная, на полную катушку расходится. Все это слышу, но приглушенно, будто сквозь вакуум. Словно душа моя где-то далеко. Наблюдает за разворачивающимся безумием со стороны. И при этом… Несмотря на отказ мозга функционировать, я продолжаю все чувствовать.

Фильфиневич терзает мои онемевшие губы с животной яростью. Однако в обрушившемся на меня штурме нет привычной угрозы. В нем буйствует потребность.

Потребность неясной для меня природы.

Сверхмощной. Пугающей. Подчиняющей.

Я не могу Его оттолкнуть.

Это не мы. Не мы.

Нет. Нет, не может быть. Нет.

Это магия. Мистика. Мираж.

Нечто неизведанное. Параллельная реальность.

При взаимодействии его губ с моими между нами рассыпаются такие искры, что, кажется, сам воздух статическим электричеством трещит.

В этом мире холоднее, чем в нашем. Дождь ледяными струями сечет. Но мне все равно становится жарко. Нутро раскаляется. Невесть откуда хлещут чувства. Чувства, которыми я ошеломлена! Которым я, как ни стараюсь, не могу найти объяснения. Это могучее колдовство внутри меня. И это колдовство оказывает влияние на физические ощущения.

Взрывы. Вспышки. Шипучее томление.

Я умерла?

Если я умерла и превратилась в какое-то эфемерное существо, то Фильфиневич сошел с ума. Он, черт возьми, определенно сошел с ума! Ведь он… Он лижет мои губы и трясется, будто ослабленный голодом зверь.

Я не подаю никаких признаков жизни, пока за грудиной, в поврежденных теми странными чувствами тканях, не расцветает неведомый мне ранее трепет. Это пресловутый священный ужас? Я надеюсь! От него меня начинает бить лютая дрожь.

Всю нервную систему кошмарит. Весь внутренний космос штормит. Весь организм колошматит.

Улавливая рваную подвижность моего тела, Люцифер застывает. Жду, что отпрянет, укусит, начнет смеяться, ударит… Но… Вместо предсказуемых действий мучитель выдает какой-то будоражащий грудной стон, просовывает мне в волосы руку, сжимает своей огромной пятерней затылок, наваливается сильнее и заталкивает в безжизненную сушь моего рта свой влажный, наглый и горячий язык.

Погружается он. А мне кажется, словно меня с этим толчком под толщу того самого всемирного потопа заталкивают. И в этой влаге мое тело прошивает разрядами электричества. От мощного разрыва напряжения меня подбрасывает. Да только Фильфиневич так давит своим весом, что тормозит заданную амплитуду – моя грудь, расширяясь, врезается в его и тут же опадает.

Сердце, как в первые секунды столкновения, не останавливается. Напротив, разгоняется еще сильнее, вырабатывая несвойственную человеческому организму скорость. Синхронно с этим замедляется общее мировое время, заставляя прочувствовать и прожить каждую миллисекунду так и непонятого разумом действа.

Маньяк Фильфиневич хрипит, стонет, задыхается… И продолжает целовать. Я не знаю, как это должно быть… Не знаю. Но он целует быстро, жадно, интенсивно, лихорадочно.

Шок. Абсолютный.

Кто мы?

Почему он это делает? Почему я позволяю?

Люцифера словно бы раздирает на части. Он прерывается, утробно рычит и снова набрасывается. А у меня внутри все отзывается – сжимается, жжет, пульсирует, звенит.

Кто мы?!

Язык Фильфиневича господствует в моем рту, а я не предпринимаю ни единой попытки это прекратить.

Для меня открытие, что люди имеют столь яркий насыщенный вкус. Что от поцелуя может быть так пьяно и знойно. Что этот контакт способен фонить зависимостью, граничащей с одержимостью.

Помимо того, несмотря на свирепую потребность, с которой Люцифер целует, его губы, к моему удивлению, являются мягкими. Невыносимо нежными.

Господи, что же это происходит? Почему?

Он давит сильнее, действует хаотичнее, засасывает мою плоть яростнее… А мне не хочется, чтобы это заканчивалось.

Кто мы???

На все это откликаюсь не я. Реагирует какое-то внутреннее существо. Как часто говорит Фильфиневич, зверушка.

Не я… Не я… Не я.

Однако… Это ведь, очевидно, часть меня?

Я распята чувством глубинной связи. Обездвижена ощущениями, которые испытывать не должна, но, как ни крути, испытываю. Это не просто наваждение. Это нечто гораздо более глобальное. То, чему невозможно сопротивляться, даже выйди моя нервная система из режима автономной работы.

В какой-то момент рука, сжимающая мой затылок, усиливает давление. Язык, а затем и весь рот Фильфиневича, захватывает мой язык. Досконально не знаю, чего он этим добивается. Но инстинктивно чувствую. Люцифер принуждает к сотрудничеству. Он жаждет отклика. Я не привыкла подчиняться. Однако в этом сражении до сих пор найти себя не могу.

Я не я. Однозначно.

Да и Фильфиневич… Нет, настоящий он не стал бы меня целовать!

Это не мы. Не мы. Невозможно.

Я не знаю, что и как делать. Но та самая сущность внутри меня знает. Именно она и заставляет скользить языком по языку Люцифера, пить его стоны, ловить его судороги, отражать движения его губ, гладить ладонями его лицо.

Понятия не имею, в какой момент мои руки получили свободу, сейчас это неважно.

Мои пальцы в его мокрых волосах. Мое дыхание у него в легких. Моя дрожь на его теле.

Кто мы?

«Покажи мне… Покажи!» – кричу мысленно.

Во все измерения запрос отправляю.

И кажется… Фильфиневич отзывается.

Здесь и сейчас.

Он отрывается от моего рта, хотя до этого не был способен сделать даже секундную паузу. Привстав, мучитель впивается в меня взглядом.

Его глаза остекленевшие, кровянистые, одержимые. С пеленой демонического блеска. Транслируют ту смертельную потребность, что я все это время чувствовала. А еще… Помимо огня сумасшествия, они выражают то же потрясение, которое проживаю я.

Зачем ты целовал меня? Зачем???

Смотрим друг на друга, словно одичалые. Ни слова вымолвить не можем.

Не понимаем, что происходит. Нет, не понимаем.

Это точно конец. Конец гребаного света.

А мы не предпринимаем ни единой попытки спастись.

Дождь продолжает сечь Фильфиневича тугими струями. Он надсадно дышит. Кажется, за каждым вдохом его легкие взрываются. Грудь ходуном ходит. Не знаю, как этот приступ назвать, но точно знаю – ему трудно. Его ломает физически так явно, словно он в эту секунду перерождается в кого-то другого.

Мой страх достигает апогея. Я готова закричать.

Но…

Размыкая губы, лишь судорожно гоняю воздух.

Выдох. Вдох. Частота фатальная. Громкость шквальная.

Ослепляющая вспышка молнии. Раскат грома. Темнота.