Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 141)
Услышать какие-либо комментарии от него мне доводится вечером. Войдя в коттедж, он первым делом удивляется, что мы с Тохой и Прокурором трезвые. А потом, заложив руки за спину и понурив голову, принимается расхаживать по гостиной.
– Раскололи Артура, – сообщает папа убитым тоном. – Мотивацией для живодера послужила не только смерть сестры, но и деньги. Ну и, как я понимаю, с головой там тоже не все в порядке. Хоть официального заключения от клинических психиатров еще нет.
– И кто его науськал? – задаю главный вопрос.
Отец явно тянет с ответом.
Из угла в угол ковер раскатывает, прежде чем буркнуть:
– Чернецкий.
Невесело хмыкаю.
– Это тот усатый, с которым ты на юбилее целовался в десна?
– Мы служили вместе! – обороняется папа, пытаясь задавить меня авторитетом. – Он мне дважды жизнь спас!
– Как же так?.. – роняю я с некоторой долей иронии. – Что изменилось?
Отец разводит руками.
– Черт его знает! Похоже на то, что, засадив в тюрьму Марка, надеялся очернить нашу семью, испортить репутацию, развалить бизнес… Конкуренция, мать ее!
– Тогда ваш охранник должен был прекратить резню после «смерти» дяди Марка, разве нет? – отмечает Прокурор.
– Он и должен был прекратить, – поясняет папа, продолжая расхаживать. – Повесив на Марка убийства, они приложили все усилия, чтобы он не смог оправдаться. А по факту именно отравление вызвало сомнения у следственных органов. Потому и решили его «похоронить», чтобы новых попыток не было. К телефону Артура подключились после того, как Марк вспомнил о несчастном случае с его сестрой. Думали, там какая-то информация между ним и спонсором проскользнет. Понимали, что обычный рабочий не обладает достаточной властью, чтобы причинить кому-то вред в контролируемом властями объекте.
– Охренеть история, – заключает Прокурор.
Я поднимаюсь.
– Эй, молот? – окликает меня Тоха. – Ты куда?
– Спать.
Молот, блядь. Я бы очень хотел быть и дальше просто клоуном. Но так или иначе, скрытой ковкой в каждой моей мысли остается Фиалка. До смерти.
И слава Богу, что она жива.
[1] Книга Исаии, 40:31.
_______________
Девчонки, спасибо за космический отклик и просто за то, что вы здесь
Сегодня максимальная скидка на историю Прокурора и Сонечки "Люби меня": https:// /shrt/VBl2
Деньги от него мне не нужны. Но как отказать, если я всеми силами хочу продлить общение?
– Что делать? – уточняю сдержанно, тщательно скрывая, что готова ради него буквально на все. – Как тебе помочь?
– Притворись моей девушкой.
____
Он не заводит серьезных отношений. С ним может быть только секс. И то, нужно еще постараться, чтобы тебя заметили. Ведь общается Александр Георгиев только с избранными. Обычных людей для него не существует. Меня тоже. Пока жизненные обстоятельства не сталкивают нас во второй раз. А в первый… В первый я в него безнадежно влюбилась. Но об этом нечего рассказывать.
Есть ли у меня шанс добиться взаимности сейчас?
77
© Дмитрий Фильфиневич
Опыт прошлых жизней – это как скиллы[1], которые ты постоянно носишь с собой, но не имеешь права использовать.
Трэш, не правда ли?
Существовать в этих рамках – тот еще квест, я вас уверяю.
– Рубка с ебанутыми экстремистами? Серьезно? Чувак, ты ведешь себя так, словно ты бессмертный! Че за зверь у тебя по чердаку ходит? Может, он тебе мозги сгрыз? Але! Срочное сообщение: твоя долбаная кукуха улетела и свила гнездо где-то в параллельной Вселенной! – ором гасит меня Тоха.
– Просто пытаюсь вернуться к своей ублюдочной жизни. Хотя бы номинально. Чтобы мой зверь не превратился в одержимого монстра, требующего похитить Шмидт и запереть ее в подвале, – раскидываю без каких-либо эмоций.
После одной из кровавых стычек домой пешком фигачим. Ни один из нас не в состоянии сесть за руль. Протрезветь? Даже не пытаемся. Тащим с собой пузырь вискаря и, передавая из рук в руки, прямо из горла лакаем огненное пойло.
Солнце давно встало. Реагируя на его активное проявление, флегматично морщусь.
Я в апатии – драка выкачала все лишнее. Пока Шатохин продолжает горланить, оглушая бескрайнее пространство, лениво поправляю висящий соплей оторванный карман пиджака. Когда он, что естественно, не встает на место, с тем же равнодушием сдираю окончательно и выбрасываю в кусты.
Моя больная любовь остается страшной тайной. Тщательно скрываю ее ото всех. Но перед Тохой, так уж получается, не впервые за последний месяц выворачиваю душу. Вероятно, все дело в том, что его неприятие подобного рода чувств подпитывает мое собственное презрение к себе.
– Может, на тебе порча? Может, Фиалка тебе трусы в чай макала?! – предполагает лось злобно. – Че ты так зациклился?! Ты-то!!!
Как бы дико это ни звучало, но я смеюсь. Хрипло, с горечью, но смеюсь. А мгновение спустя, растрепав пятерней гриву, смахиваю с лица накатившую усталость.
– Заткнись, – выдыхаю обессиленно, но жестко.
– А какого хуя ты… – пытается продолжать Тоха.
И меня не на шутку подрывает.
– Заткни. На хрен. Свой. Рот.
Разбомбив воздух словами, перехожу на язык силы – хватаю друга за барки. Прежде чем Шатохин включается, со всей яростью луплю головой в лобешник.
Глухой хруст. Низкий стон. Отборный поток мата.
И отсутствие заслуженной сдачи. Это разочаровывает.
– Ебаный ты, сука, олень! За что?! – рявкает Тоха, надвигаясь, но по факту в его глазах больше удивления, чем агрессии.
Конечно же, я осознаю, что враг – не он, а я сам. Тот самый неупокоенный зверь, что неотступно требует свободы.
– Прости. Я дебил, – роняю убито.
Тоха не отвечает. Грубо оттолкнув меня, раздраженно поправляет воротник кожанки. Столь же сердито утирает сочащуюся из носа кровь.
– Псих, блядь, – рычит между рваными вдохами. – Все вы, вмочаленные, тупые дегенераты!
Что тут скажешь?
Мрачно наблюдаю за тем, как мечется Шатохин – дергает распахнутые полы куртки, пинает скопившийся на обочине гравий, выдирает ветки колючего шиповника.
– Дегенераты, – соглашаюсь, когда он, тяжело выдыхая, наконец, замолкает. – Дружба, как и любовь, – это, блядь, вообще не про удобство. Настоящая дружба почти всегда где-то давит, поджимает, натирает. Но в том и фишка: близкими становятся те люди, которые все наши косяки, загоны, выходки и срывы принимают, как свои.
Тоха задумывается. Видно, что мои слова его задели. Но мы не были бы собой, если бы не прикрывали уязвимость сарказмом.
– Ебать, ты Сократ, Люцифер, – хмыкает он. Подбив носком туфли очередной камешек, смотрит куда-то вдаль. – Ты когда-нибудь катался на комбайне? – спрашивает чрезвычайно спокойно и совершенно, мать его, неожиданно.
Прослеживая за его взглядом, замечаю пашущую в поле подсолнухов массивную махину.
– Даже не думай, – отрезаю сухо, уже понимая, что все слова будут бесполезны.
– Как ты там сказал? Принимаем все выходки? – ухмыляется лось. Я, мать вашу, буквально вижу, как в его башке дозревает абсолютно идиотская идея. Похлопав меня по плечу, добавляет: – Ну заебца, что мы так четко друг друга понимаем, – с этими словами он сходит с трассы и уверенно пиздует через поле к комбайну.
Я, безусловно, следом иду. Потому что, будь проклят этот гребаный день, дружба превыше всего.
– Эй, дед, – орет Тоха, привлекая внимание хмурого комбайнера. – Дай покататься, дед, – налетает, словно тот – его старый знакомый. Очумевший от такой наглости старик подтормаживает с реакциями. Но отрихтованную рожу лося это нисколько не смущает. Вцепившись в поручни, он уже взбирается на ступеньку комбайна. – Давай, не жмись. Мечта детства, понимаешь? Пару кругов, и верну твою махину.
Минута молчания.
Нет, никого не поминаем – просто мужик смотрит на нас как на полоумных.