Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 140)
Резко отделяю фиолетовый кабель от остальных и прикладываю к нему лезвие.
Собственное сердце в этот миг ощущается капсулой с ядерным зарядом. Стань давление хоть на дробь выше, взорвется раньше чертовой бомбы.
Пульс, бешеный и оглушительный, грохочет по венам, как поезд по раздолбанным рельсам.
Режу.
И… секунда застывает.
Черт, черт, черт!
То? Не то?
Таймер тухнет.
– Господи… – выдыхаю вслух. – Спасибо!
– Все? Это конец? Она обезврежена? – тарахтит взбудораженно Лия. Ее голос дрожит и срывается. Она явно все еще боится того момента, когда реальность опровергает надежду. – Мы не умрем?
– Не умрем, – подтверждаю отрывисто и сухо.
Но, если честно, я и сам не верю, что стандартный ход событий нарушен.
Я помню о своей клятве. Знаю, что не должен больше прикасаться к Фиалке.
Но потребность так велика… Взращенный ранее зверь беснуется и жрет мне нутро, алчно требуя награды.
Ветер нарастает. Свирепствует, словно сам Бог разгневался, прочитав мои предательские мысли. Смесь из пыли, грязи, листьев, камней и каких-то мелких обломков атакуют нас, будто намереваясь свалить вместе с башней на землю.
Все шатается. Даже вода в резервуаре плещется, словно живая.
Мы с Фиалкой тоже трясемся. И это не просто подрагивания.
Это рев. Это гул. Это ебаный катаклизм, от которого гремят все внутренности.
И все же я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в последний, сука, раз. Как же это, мать вашу, жестоко!
Я прижимаюсь ртом к губам своей Фиалки.
Это та же последняя секунда перед взрывом. Мой последний вздох. И я заберу его, чтобы сохранить навек, чего не могу сделать с самой Лией.
Господи, если бы нам вдвоем нашлось место в аду, я бы согласился на тысячелетия в нем.
Только бы с ней. Только бы вместе.
Отчаяние, боль, вина, злость, признание, тоска, преданность – вся наша история собирается в горькую микстуру. Мы принимаем ее добровольно, словно яд, который из-за своей насыщенности не может быть панацеей. Заливаем в сердца, пропускаем через кровеносную сеть и наполняем каждую чертову клетку.
Жаль, что эти чувства ни в одну молитву не облечь.
Я бы молился.
Господи, будь такая возможность, я бы не вставал с колен.
Отрываюсь от губ Лии, и буря тут же стихает. Настолько тихо становится, что кажется, будто все умерло, оставив нас в этом безжизненном мире одних.
Лишь через минуту, всю длительность которой мы с Фиалкой не разрываем интенсивного зрительного контакта, территорию усадьбы заполняют полицейские машины, а с ними и различного рода звуки – вой сирен, шум моторов и суета голосов.
Пока я развязываю Лию и помогаю ей спуститься, опера пакуют в автозак Артура. Сначала удивляюсь тому, что этот подонок сидел и ждал, пока его повяжут, а потом вижу рядом Шатохина и все понимаю.
Шмидт сепарируется, едва оказываемся на земле. Сепарируется с такой скоростью, словно ее, блядь, вызвали в другую реальность.
Не остается ничего другого, как отпустить. Но прекратить смотреть в ее сторону не могу, даже когда подхожу к Тохе.
– Че? Как? – толкает тот после стандартного рукопожатия.
Взгляд мой, конечно, перехватывает. Тоже таращится на Лию. Очевидно, делает какие-то выводы. Если они и касаются меня, то в данный момент похрен. Старую роль примерять не буду. Я себя исчерпал.
– Порядок, – заверяю угрюмо. Прячу ладони в карманы брюк и, игнорируя вой зверюги за грудиной, в очередной раз на Фиалку смотрю. – А ты тут каким чудом нарисовался?
– Да вот, помогаю Кощея из мира людей обратно в сказку оформить, – отмахивается Тоха лениво, с едва заметной усмешкой.
– Этот Кощей грохнул двух человек, – напоминаю я мрачно.
– Собственно, эти два трупа мне уснуть и не давали. Приехал к тебе, иду по маякам, смотрю – между деревьев какой-то окровавленный дрыщара прет. Я, естественно, подохуел слегка. Замер, наблюдаю. А он, сучара, уже грузится в тачку. И явно не за хлебом. С концами стрекача дает. Баулы какие-то за собой тянет, – расписывает Тоха неспешно с перерывами на курево. – Ну, я думаю: «Ку-у-уда? Сначала заобщаемся!».
Не могу не хохотнуть, хоть сердце и ноет.
– Знаю я твои общения. Полкабины счесал? Или всю?
– Первая половина за тобой, – ухмыляется Шатохин, затягиваясь. – Я только финальные штрихи добавил.
По его же инициативе стукаемся кулаками.
Наверное, можно сказать, что мне все-таки удается влезть в шкуру современника, хоть она и ощущается чужой.
Но едва я слышу взвинченный голос Лии, раскуроченное нутро вновь наружу лезет.
– Со мной все в порядке! – убеждает она спецов скорой помощи. – Говорю же, я цела! Вам, что, заняться больше нечем? Спасайте тех, кому это действительно нужно! А мне помощь требуется лишь затем, чтобы освободиться от бомбы, – объявив это, задирает футболку. При виде взрывчатки и медики, и полицейские резво сдают назад. – Не волнуйтесь, она деактивирована, – успокаивает их Фиалка. Излишне мило улыбается, прежде чем добавить: – Наверное.
– Девушка, девушка… – тараторит один из сотрудников полиции, жестами препятствуя ее продвижению. – Вас как зовут?
– Лия.
– Отлично. Лия, вы должны оставаться на месте, пока вас не осмотрит наш сапер, окей?
– Пф-ф-ф, – пыхтит Фиалка возмущенно. После вздоха с недовольством, но соглашается: – Окей.
– Отлично, – повторяет полицейский.
– Только пусть кто-то даст мне телефон, – выдвигает Лия следом. – Мне нужно позвонить бабушке.
– После того, как вас осмотрит сапер, – упорствует опер.
Шмидт снова фырчит.
– Вы, блин, не шутите?! Если Ясмин сюда приедет, нас с вами никакой сапер не спасет!
Не собирался больше приближаться, однако понимая, что она не уймется, подхожу и протягиваю свой мобильник.
При виде меня Шмидт смущается – опускает взгляд и притихает. Но трубу все же принимает.
– Спасибо.
Киваю и отхожу, чтобы не мешать, еще не зная, что больше мы не скажем друг другу ни слова, потому как телефон она вернет через Шатохина. У водонапорной башни к тому моменту собираются все жители усадьбы – господа и рабочие. Только кур и свиней для полноты картины не хватает.
– Какой ужас… – шелестит без остановок мать, то и дело хватаясь за сердце.
Альбертина Адальбертовна скупо рыдает в платок.
– Я не знала… Клянусь, я не знала… Я бы никогда… Никогда не подумала бы, что Артур способен на такое…
Лицо отца напоминает камень. Ни один мускул не дрогнет. Лишь губы периодически поджимаются, словно он пытается удержать внутри не только слова, но и чувства.