Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 142)

– Иди ты на хрен! – выдает по итогу.

Но Тоха, что характерно, не унимается.

– Да ладно тебе, дед! Пятихатку на лапу даю! О, и полбутылки вискаря в подарок! Ну что, договорились?

Старик фыркает, окрещивает нас шантропой бандитской, но кабину покидает. Мы резво заскакиваем внутрь, сменяя его. Через пару минут, как чемпионы сельхоз-ралли, поднимая неимоверные тучи пыли, рассекаем по полю. Кабина грохочет, мотор ревет, жатка мотает, а Тоха, перекрывая весь этот адский шум, горланит: «Мечта сбывается!».

Сцена эта, конечно, ничуть не круче культовой волчьей из «Ну, погоди!». Раскручивая баранку комбайна, я от души ржу, но где-то глубже жжет тоска. Возможно, ее воспаление провоцирует та самая песня, которую мы с Тохой орем в два голоса:

Мечта сбывается и не сбывается.

Любовь приходит к нам порой не та.

Но все хорошее не забывается.

А все хорошее и есть мечта [2] .

В этот момент, как по заказу, к полю подкатывает вызванный ранее Прокурор. Опустив окно, поверх солнцезащитных очков со своим фирменным покерфейсом наблюдает за тем, как мы с Тохой выпадаем из комбайна, расплачиваемся с дедом и, словно герои третьесортного экшна, скачем через поле к дороге.

– Это что, блядь, за фермерский рейв? – любопытствует друг безо всякого энтузиазма, едва мы забираемся в тачку. – Вы, дубины, совсем долбанулись?

Я вопросы игнорирую. Утыкаясь в панель управления, сбрасываю настройки кондиционера до арктического режима и увеличиваю обдув. С кайфом откидываюсь на спинку сиденья.

– Почему сразу долбанулись? Целину поднимаем, – толкает Тоха невозмутимо.

– Это ты о подсолнухах? На полях, которые видели больше тракторов, чем ты учебников? – язвит Прокурор. – В мозгах у тебя целина.

***

Вечером, что не редкость, сталкиваюсь с Фиалкой. Мало того, что в академии на каждом углу натыкаемся друг на друга, так еще и в общей тусовке постоянно пересекаемся. Она дружит с Лизой и Чарой, и хоть те не контачат между собой, все трое подозрительно часто оказываются вместе.

В большинстве случаев Шмидт делает вид, что меня не существует, но иногда я ловлю ее взгляд. Этот момент всегда внезапен, будто случайная вспышка света в темноте. В глазах Фиалки есть все: боль, которую она упрямо носит в себе, злость на то, что я здесь, и что ей это небезразлично, непреодолимая ненависть, жгучая любовь и память о каждом из тех шести раз, когда ее сердце разрывалось из-за меня.

И пусть она никогда не скажет об этом, я знаю, что ее мир без меня столь же пуст, как и мой без нее.

Что же до клятвы, которая стала новым проклятием, я взял за правило при встречах с Лией вести себя как конченый ублюдок. Вот и все, что я делаю, чтобы слезть с этой гребаной вечной любви.

– Шмидт, – выбиваю вместо приветствия, когда во время очередной сходки удается поймать ее одну в полумраке кухонной зоны. Слава всем небесным силам, ни одна шкура не догадывается, каких трудов мне стоило незаметно просчитать этот маневр.

– Фильфиневич, – отражает Фиалка мне в тон.

Стоим вдвоем у холодильника. У каждого конкретный запрос. Но ни один из нас не пытается его реализовать.

Отыгрывая свою убогую роль, даю глазам волю шарить по Лие с голодной наглостью: высокие толстые косы, готический мейк, связка стремных талисманов на шее, блестящий, как шапочка из фольги, топ, рваные, но ни черта не модные джинсы.

– Смотрю, ты сегодня прям вся в своем стиле: безвкусица с претензией на оригинальность.

На хрена я это говорю? Зачем снова лезу? С какой целью пытаюсь задеть? Почему, мать вашу, не получается просто держаться подальше?!

– А ты, я смотрю, взгляда оторвать не можешь, – парирует Фиалка со снайперской точностью.

Не в бровь, а в глаз. Не могу.

Как раньше умудрялся отрицать, насколько она красива?

Додик, блядь.

– Мне нравится, что ты так стараешься, Дима, – продолжает Лия, жертвуя на мое уничтожение свою самую обаятельную улыбку. – Я даже благодарна тебе за то, что ты такой придурок. Так проще тебя презирать.

Кривлю губы в ответной гримасе.

В моменте ненавижу все на свете: примитивную современную музыку, говенное освещение, бездушный дом и, блядь, самого себя. Но не ее. Увы, не ее.

– В таком случае советую записаться на какие-то курсы по адекватному стилю, чтобы на тебя не только я обращал внимание, – хамлю, не в силах остановиться.

Внутренне же весь сжимаюсь. Током прошивает, когда вдумываюсь в брошенное, как перчатка, предложение.

Лия Шмидт – богиня бунта. Ее дерзость – это своего рода искусство. Я восхищен, признаю. Я, черт возьми, тащусь от ее токсичного снисхождения к моим буржуазным повадкам. Что если кто-то и правда нарушит эту уникальность? Быть личностью в обществе однотипных ботов – это, мать вашу, вызов. Стадо всегда посягает на свободу, пытается сломать, принизить и, в конечном итоге лишив исключительности, обтесать под примитивную норму.

– Ты уверен, что тебе реально понравится, когда на меня кто-то, как ты говоришь, обратит внимание? – роняет Фиалка с той самой издевательской улыбочкой, от которой у меня, как по волшебству, всегда перегорает предохранитель.

Твою ж мать!

В моей душе растет ураган. Ревность, уязвленное самолюбие, гнев – все сбивается в месиво. И эти яростные чувства настолько сильны, что практически неконтролируемы.

– Есть такие смертники? – швыряю свирепо.

– Вас, Дмитрий Эдуардович, это ебать не должно, – отвечает Лия с несвойственной ей грубостью и столь же нехарактерной крайней степенью вежливости.

Разносит. Вдребезги.

Влепи она мне пощечину, эффект был бы менее разрушительным. Стою с отвисшей челюстью, пока эта, блядь, богиня гордо удаляется с поля боя.

– Ушлая твоя морда, – выводит меня из транса выросший по другую сторону барной стойки Прокурор. – Ты забыл, за чем шел? Спешишь как на суд. Где мое пиво?

– Это я-то ушлая морда? – подхватываю, без суеты втягиваясь в привычный фарс. – Знаешь, когда болгарин родился, еврей перекрестился[3].

– У еврея просто опыта маловато, – вставляет примкнувший к Георгиеву Тоха.

Присвистываю, чтобы показать, будто возмущен его наглостью.

– А вот это ты, сынок, зря, – заявляю с шутливой угрозой. Вытаскиваю из холодильника бутылки и со стуком ставлю на стойку перед братвой. – У бати столько опыта, поделись только – весь мир охуеет, – заряжаю внушительно, попутно срывая с тары крышки. – Лакайте, уроды, – приглашаю любезно.

Пока мы страдаем херней, Шмидт возится с подросшими щенками. Хотел выбросить их, ей назло. Но не смог. Сука, конечно, не смог. Она это понимает и, как ни странно, ценит. Когда встречаемся взглядами, вижу в ее глазах благодарность и неподдельную радость. Эти чувства рождают внутри меня ответную бурю. Сердце в ней захлебывается, когда приходит напоминание, что мир без Фиалки не имеет смысла, вкуса и красок. Все равно, что находиться под толщей воды – как ни маслай, дышать невозможно. Живу на грани. Сверху – непробиваемая льдина, а снизу – утаскивающая на бесконечную глубину холодная бездна.

***

Вроде бы не выпускаю трубу из поля зрения, но звонок от Лии каким-то образом умудряюсь пропустить.

Вижу ее имя на экране, и сердце останавливается. Несколько долгих секунд кажется, словно планета перестала вращаться, а уже через миг, когда движок с силой бомбит по ребрам, что она слетела с орбиты.

Она звонила. Значит, я ей нужен. Хоть немного. Хоть как-то.

Перезваниваю – не отвечает. Тогда я, естественно, отслеживаю ее маячок и срываюсь по адресу.

Сука, есть у нас в городке один клоповник, где воздух пропитан венерическими заболеваниями, а липкие стены служат мемориалом нерожденным детям. И, конечно же, именно там я свою анархистку и нахожу.

Выцепив ее на танцполе, на страхе без церемоний предъявляю:

– Ты звонила?

Плевать, что рядом с Лизкой, которая вряд ли представляет угрозу для моего измочаленного эго, ошивается охреневший при виде меня Чара. Не до него, блядь, когда все тарахтит внутри от взрывающихся одна за другой эмоций. Чтобы удержать эти фейерверки под контролем и не дать ни единому вырваться наружу, хуеву тучу усилий прикладываю.

– Не-е-ет, – тянет Лия со смехом, от которого за моей грудиной все переворачивается. Она явно наслаждается, пытаясь выставить меня идиотом. – Я тебе не звонила.

Что еще за херня? Шмидт решила отравить мне жизнь еще и разрушенной надеждой?

Ничего не могу поделать: обманутый зверь впадает в разрушительную ярость. На уме у монстра одно – похитить. Украсть, если не Шмидт, то хотя бы ту самую последнюю секунду. Украсть и перепрятать. Крайняя уже теряет свою свежесть.

– Да, звонила. Хватит играть, – высекаю, давая понять, что не отступлю. – Идем, давай, – требую взбешенно. – Я что, зря ехал?

– Да, ты зря ехал, – бросает ехидно, лишь бы меня позлить.

Ведь уже в следующее мгновение она прощается с Лизой.

Игры продолжаются?