Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 143)

Выходим. Садимся в машину. Я завожу двигатель, но не спешу трогаться.

Поворачивая головы, сходимся взглядами. Ее – пристальный, глубже и внимательнее, чем я привык, – скользит по моему лицу. Неторопливо, словно растягивая отмеренное нам время, она изучает каждую черту. Столь же медленно по моему телу разливается дрожь – мелкая, но плотная, предательская. Она зреет где-то в груди, затем опускается ниже, растекаясь по рукам и ногам электричеством. Уверен, она это замечает. А потому задерживается еще дольше, чтобы впитать.

Напряжение сгущается. Воздух становится плотным, почти осязаемым.

Мы разрываемся между желанием прикоснуться друг к другу и страхом, что это прикосновение разрушит нас окончательно.

Хочу сказать что-то. Сука, хоть что-нибудь, что прервет это гребаное молчание, но слова собираются в горле комом. Да таким, что не протолкнуть.

Тишину вспарывает Лия.

– Насчет Чернецкого и Артура… Это так странно…

А для меня странно, что она вдруг пожелала говорить серьезно, без привычных колкостей. Не то чтобы я против. Но конкретно эта тема сейчас интересует мало.

Она тупо неприятна. Вызывает безотчетную тревогу.

В тело будто входят невидимые крюки и, подцепляя нервы, тянут вместе с кишками наружу.

– Если не брать во внимание ряд поступков, – выдерживает паузу, словно бы подбирать слова ей тоже непросто, – прямо роковое совпадение, что кто-то решил уничтожить репутацию семьи Фильфиневич, как это было в тысяча девятьсот тридцать седьмом.

– А по-моему, все как раз предсказуемо, – сипом, с теми же остановками выражаю свое мнение. – Мне даже кажется, что не все задействованные лица осознают свою мотивацию. Те же происки злой силы.

– Почему злой? – тут же реагирует Лия.

Спешно и достаточно резко.

Я отворачиваюсь. Глядя в лобовое стекло, прикусываю губы и качаю головой.

– Я не знаю, – даю неопределенный, но честный ответ.

Когда вновь смотрю на Фиалку, она опускает взгляд.

– Я видела эти сенсационные выпуски про подземелье и лабораторию с веществами. Их крутили на всех каналах. И в интернете полно записей, – бормочет едва слышно, продолжая разглядывать свои подрагивающие руки. – Как у вас с бизнесом?

– Все в порядке, – отмахиваюсь с некоторой долей раздражения. Ведь это не то, что я хотел бы обсуждать. Это не то, что лично меня заботит. В порыве добиться какой-то определенности, получить хоть что-то, иду на радикальные меры: – Думаю, пришла пора сжечь все, что связывает нас с прошлым.

Рассчитываю, что Лия воспротивится.

Хочу увидеть злость в ее глазах. Хочу услышать в голосе ярость. Пусть бы раскричалась, ударила, впилась в меня когтями… Выдрала бы все, что гниет в моей душе!

Но вместо этого она втыкает в эту рану нож своим, сука, безропотным согласием:

– Думаю, да. Пришла.

Голос тихий, спокойный, почти смиренный. И в этом смирении – то, что пугает сильнее всего.

Она уже приняла то, от чего я бегу.

В эту секунду мне хочется кричать самому. Встряхнуть ее, вывести из этого странного состояния. Заставить бороться! Я готов к гневу и ненависти. Но, мать вашу, я ни хуя не готов к безразличию. Эти чувства, а точнее – их отсутствие, разрушают внутри меня все. Даже то, что привык считать нерушимым.

Сердце, начиная колотиться быстрее, отбивает похоронный марш.

Но я не даю заднюю. Просто потому что не привык.

Вывожу машину с парковки и направляюсь в сторону дома, ощущая, как с каждым пройденным километром подбираюсь к собственноручно вырытой могиле.

Коттедж встречает нас темными окнами.

Остановив машину, какое-то время еще сижу, крепко сжимая руль и вслушиваясь в шум остывающего мотора.

Собираюсь с силами.

– Пошли, – командую, в конце концов, сурово.

Выхожу и, не оборачиваясь, иду к дому. Судя по приглушенному хлопку второй двери, Шмидт тоже не задерживается.

Уже на ступеньках синхронизируемся. Вместе поднимаемся. У двери, как и положено, пропускаю ее вперед. Лия переступает порог, следом я. Дверь захлопывается. И на миг все исчезает в темноте прихожей.

Вдох. Выдох.

Щелкаю выключателем, и свет заливает пространство. Увы, с ним не становится легче. Мрак рассеивается, но эта звенящая тишина… Она, мать ее, только плотнее становится. Слов больше нет. Все, что можно было сказать, либо проглотили еще в машине, либо растеряли по дороге сюда.

Молча ухожу в кладовку. Достаю все, что собирал после ухода Лии, и тащу на задний двор.

Разматываю простынь. И вот она – картина. Та самая. Мы на ней такие живые и настоящие. Полные этой проклятой любви, которая сожгла нас изнутри. Тогда мы были счастливы. Или думали, что были.

Секунда. Другая. Я не медлю. Просто позволяю себе один последний взгляд, прежде чем отпускаю портрет в чашу.

Стоящая рядом Лия вздрагивает, но так и не произносит ни слова.

Беру жидкость для розжига. Лью щедро, будто этим пытаюсь утопить все то дерьмо, что скопилось в нашей жизни. Чиркаю зажигалкой, и пламя вспыхивает, охватывая полотно. Огонь жадно слизывает цвета, линии, фигуры. Наши лица… Они искажаются, исчезают, будто нас никогда не было.

Горит не только картина – сгорает что-то внутри меня. Что-то важное. То, что я долгое время пытался спрятать.

За картиной идут часы. Лия сама их в огонь кидает, еще до того, как догорает полотно, словно желая избавиться поскорее. Металл накаляется и начинает трещать, но я слышу лишь тяжелое дыхание Шмидт.

Дневник, письма, фотография, кольцо – один за другим предметы исчезают в пламени. Каждый гребаный раз, когда она бросает что-то в костер, я ощущаю, как истекает наше время.

– Все, – выдыхает Фиалка.

Ее голос звучит так тихо, что я едва его различаю.

Она садится на цемент и, обхватив колени руками, смотрит на то, как догорает костер.

Я опускаюсь рядом.

Пламя трещит, вырывается вверх и отбрасывает на лицо Лии отблески. Позволяю себе любоваться ею.

– Почему это так больно? – спрашивает она, не отрывая взгляда от огня, в котором только что сгорела наша самая тяжелая жизнь.

Я отвечаю не сразу. Подбираю слова, чтобы объяснить, почему прошлое из жизни в жизни так отчаянно цепляется за нас.

– Потому что мы с тобой слишком эгоистичны. Не умеем прощать.

Мой голос хриплый, ломкий и влажный, будто у меня в легких кипит кровь.

Фиала качает головой, не желая соглашаться.

– Да, Ли, да, – убито настаиваю я, чувствуя, как внутри продолжает рваться на части. – Мы уничтожали друг друга. Все шесть раз. И этот седьмой – по тому же сценарию. Слова, поступки, ебанутая ревность и все, что получается после нее… Даже наше молчание разрушительно. Потому что мы никогда не говорим то, что важно. Держимся на искрах, пока не сгораем дотла.

Закрыв лицо ладонями, Лия прячется от всего, что я говорю. Практически сразу же ее плечи начинают подрагивать, и этот беззвучный плач ударяет сильнее, чем любой крик.

Я не могу отвести взгляда.

Ее слезы – мои. Ее боль – моя. Все настолько переплетено, что кажется, будто мы одно тело, которое просто не выдержало.

– Скажи… – шепчет Фиалка, когда ей, наконец, удается собрать себя по кускам. – Учитывая все, что у нас было… – глядя мне в глаза, она обхватывает себя руками и, продолжая подрагивать, растирает плечи. – Если вернуться обратно в первое июля этого года… Если бы у нас был еще один шанс… Ты бы снова помог мне устроиться в усадьбу на работу? Или сделал бы все, чтобы наши пути больше не пересекались?

Это самый простой вопрос, который она могла бы мне задать. Мне не нужно задумываться, чтобы отыскать ответ. Он уже есть. Всегда был.

Но прежде чем озвучить истину, мне приходится перевести дыхание, дабы не задохнуться от эмоций.

– Помог бы, – выдавливаю хрипло, не отрывая от Фиалки преданного, возможно даже обреченного взгляда.

Ее тело напрягается. Едва заметно, но я чувствую это всем своим существом.

Секунда тянется, как вечность.