Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 139)
Поспешно распахиваю глаза, и мутный взгляд Фиалки бьет меня в самую сердцевину души, потому как ее черные омуты буквально молят о помощи, срываясь на беззвучный вопль.
Трясущимися пальцами задираю накинутую на щуплую фигурку Шмидт ту самую безразмерную белую футболку, которая, словно стяг, вывела меня к ней сквозь мрак.
То, что я вижу под ней – это столкновение с айсбергом. Из груди весь воздух выбивает – там, блядь, просто что-то взрывается. По венам растекается пекло.
– Пиздец… – выдыхаю со скрежетом.
Под футболкой целое, мать вашу, сооружение – гребаная самодельная взрывчатка. Плотно прижатые к коже Лии пластины напоминают чертов панцирь. Многочисленные проводки переплетаются столь же тесно, создавая сложный узел, который не оставляет иллюзий на то, что это устройство можно быстро снять – одно неверное движение, и механизм сработает. Часть кабелей расходится в стороны, а часть идет к прямоугольнику с таймером. Красные цифры показывают время. И оно утекает. Часто мигает, отсчитывая наши последние мгновения вместе.
76
© Дмитрий Фильфиневич
Глаза жжет. Это из-за долгой неспособности совершить естественное движение век. А еще из-за поднявшегося из глубин души едкого дыма сгоревшей надежды. Закоптился по полной. Все внутри покрыто липкой, как чертов мазут, гарью.
Но сдаваться нельзя. Нельзя.
Вдох, и воздух заполняет грудь, распирая ребра. Вены гудят под напором свежего адреналина. Доведенная до безумия зверюга аккумулирует силы. Все, которые есть. Задействованы даже скрытые резервы. То, о чем я не подозревал.
Когда моргнуть все же удается, кажется, что это чертово действие сопровождает скрип. Скрежещут проржавевшие механизмы.
Помутневшим взглядом по лицу Лии скольжу.
Нет, я не буду выходить за пределы сознания, дабы запомнить незримое. Не буду думать о том, что впереди новое воплощение и эти гребаные попытки найти ее среди толпы. Не буду прощаться.
На хрен.
Сердце сжимается и трансформируется в самый мощный двигатель, когда вижу, как из глаз моей воинственной Фиалки льются слезы.
Вытаскиваю у нее изо рта кляп, едва в голову приходит мысль, что он причиняет ей боль.
С-с-сука… Что за безалаберное промедление? Я настолько в себе уверен? На счету ведь гребаные секунды!
– Дима… – шепчет Лия хрипло.
– Держись. Это приказ.
Голос собирательный. Сильный. Насыщенный. Густой и плотный. Не громкий, но на тона два выше, чем у Фиалки. Она его помнит.
Я, блядь, не желаю слышать слов прощания.
Поняв это, Лия начинает молиться, повторяя тот псалом, который когда-то стал первым, что я от нее услышал.
– Господь – пастырь мой… Я ни в чем не буду нуждаться… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…
«Ну и где этот Бог? Сейчас, когда он так нужен! И не как проводник в рай, а как тот, кто может вмешаться здесь и сейчас!» – думаю я, стараясь не таращиться на неуклонно утекающее время, а изучать чертовы провода.
Сука, как это все раскатать?!
Какого хрена в айтишнике не учат обезвреживать бомбы?! Вот была бы реально полезная фича.
Шарю по карманам, хотя сам не понимаю, что ищу.
Лия продолжает читать молитву. Всегда так делала. Какой бы веры ни придерживалась, оставалась глубоко набожной. Столь же незыблемо я верил только в себя – в крепость тела и силу духа.
Может, в том и суть проблемы?
Когда дух сломлен, не из чего эту силу черпать. Пустота не дает опоры, от нее невозможно оттолкнуться.
На одном зверье не вывезешь.
Нужно верить в Бога. Нужно впускать в тьму свет.
– Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…
– А надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы; потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся[1], – перекрываю Фиалкин шепот с невесть откуда взявшейся убежденностью, что будет у нас с ней еще как минимум один рассвет.
То ли поверив мне, то ли вспомнив, откуда я эту молитву знаю, Лия замолкает.
Я нащупываю ключи и вдруг вспоминаю о Тохином подгоне – вмонтированном в брелок складном ноже.
Поспешно выуживаю связку и раскрываю лезвие.
– Боже, Дима… – голос Лии дрожит. Глаза все еще расширены от ужаса, но вместе с этим в них появляется надежда, которая нужна не только ей, но и мне. – Что ты собираешься делать?
– Обесточить эту хренотень, что еще? – выдаю я грубо.
Просто не могу иначе. Любая слабость сейчас под запретом.
– Но это ведь рискованно! – паникует Шмидт. – Ты понимаешь, что творишь?!
– Чего ты нервничаешь? Вариантов всего два: либо оба выживем, либо вместе умрем.
– Нет, Дима, нет! Уходи! – кричит Лия, мотая головой и заливаясь слезами. – Спасайся!
Я же, будучи обладателем выебанных вдоль и поперек нервов, умудряюсь с надрывом накрыть:
– Думаешь, мне это надо?!
Этого достаточно, чтобы разорвать напряжение.
И мы замираем. На доли секунды. Но и их достаточно, чтобы обменяться любовью, как ударами молний. Ведь в нашем случае это чувство не имеет ни хрена общего с нежностью. Оно острое, упрямое и агрессивное. Яростно нападает, проникает в самую глубину и, мать вашу, приносит ни с чем не сравнимое болезненное удовольствие, которое хочется одновременно отвергнуть и удержать навсегда.
Вдох-выдох.
И я уже ровным тоном с хладнокровным нажимом давлю:
– Мы вместе. До конца.
Сразу после этого заявления переключаю внимание на провода.
Красный. Синий. Желтый. Фиолетовый. Зеленый. Коричневый.
С-с-сука… Какой?!
Вашу мать.
«Если это все происки каких-то высших сил, то логичнее всего выбрать…» – бросаю мысль прежде, чем она полностью переходит из подсознательного в сознательное.