Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 137)
Тот без лишних вопросов швыряет в меня мобильником, но и его номер оказывается в черном списке Шмидт. Пока трясу телефон из Прокурора, абонент уходит за зону доступа.
Вашу мать… С-с-сука… Блядь…
Не объяснив никому своего поведения, прыгаю в машину и вылетаю со двора Чарушиных. По дороге к поместью пишу сообщение следователю.
Хрена с два!!!
Как же!!!
Дядя. Чертов дядя.
[1] Евангелия от Матфея, глава 26, стих 52.
[2] Ярл – один из высших титулов в иерархии в средневековой Скандинавии.
[3] Псалом 22.
___________
Сердечная благодарность всем, кто ждал возобновления выкладки истории Димы и Лии
75
© Дмитрий Фильфиневич
За ребрами – яростный барабанный бой. По нервам – чисто бензопила в разгоне. Я на грани. В прошлых, мать вашу, воплощениях что-то похожее, конечно, проживал, но в этой – столь агрессивное ощущение паники накрывает впервые.
Практически не отвожу глаз с мобилы. Слежу за маяком, прикрепленным к Шмидт, как за ниткой, ведущей меня прямиком в ад. Смертельная дорога без права свернуть.
Писк. Второй. Из-под шторки пуши летят.
Шатохин, черт его дери… Первым делом накрывает растерянность – эта разухабистая малява возвращает в реальность, от которой я, как оказывается, в какой-то момент оторвался. Когда груз на плечах вбивает тебя гвоздем в землю, сложно идентифицировать себя тем подохреневшим угарщиком, которого все знали до этого лета. Накосячил?! Да на мне этих косяков столько, что я, черт возьми, как окурок после финальной затяжки в руках прожженного жлоба.
Вспоминаю слова, способные успокоить Шатохина настолько, чтобы он, наконец, отстал.
Отвечаю лишь потому, что вижу в том необходимость, чтобы окончательно отмахнуться.
К тому времени как раз подъезжаю к задним воротам усадьбы. Не сбросив предварительно скорость, жестко давлю на тормоз. Тачка уходит в занос – разлетается с хрустом гравий, вздымается облако густой пыли. Тот «старый» Фильфиневич закатил бы истерику, потому как это грязь, царапины и сколы на кузове. Но новому мне, естественно, глубоко похрен на подобные загоны.
Схватив в руки мобилу, выскакиваю из машины. На размышления времени нет — на счету каждая секунда. Ориентируясь на маячок, срываюсь на бег. Пересекаю скотный двор – пустой и тихий, словно давно заброшенный, хотя запахи говорят об обратном. Сложные железные конструкции, массивные чугунные фонари и идеально ровные свежевыкрашенные заборчики – все это сейчас пиздец как чуждо творящемуся внутри меня хаосу.
Каждый новый шаг кажется громче, а рождающиеся за ним шорохи – предвестниками реальной опасности. Но я не останавливаюсь. Не позволяю себе даже думать об осторожности. Следуя за тревожно пульсирующим сигналом, подбираюсь все ближе к цели.
Сердце раздувается. Тяжелеет. Лупит под стать своему весу – люто.
Я ведь хорошо осведомлен, что в этом чертовом мире нет ничего вечного. Все может сломаться. Прекратить свое существование. Исчезнуть. Абсолютно все. На моем опыте эта истина написана кровью.
Я готов принять, что все уже развалено. Что ни хрена больше не будет. Что никогда больше нам с Лией не встать под один душ, не сидеть плечом к плечу перед плазмой и лицом к лицу за столом, не разделить дурацкий суп из пакета, не гоняться за биглями и друг за другом… Все это в прошлом. Размазано. Стерто. Но Лия должна жить! Потому как, хоть порванная на ошметки душа и не убивает тело, путь без нее до скончания отмеренных дней очень тяжел. Я не хочу в седьмой раз проходить его! Говорят, первый удар бьет сильнее всего, но порой, черт возьми, идет по нарастающей. Четко помню шестой… Блядь…
Я должен. Я должен! В этот раз я, сука, должен ее спасти!
Больше тысячи лет… Мать вашу, тысяча лет! Я был больным Фиалкой, когда это небо еще не знало такого города, как Одесса. Когда Черное море еще не подчинялось ничьим пристаням и портам. Когда его волны были дикими и необузданными, и лишь редкие суда осмеливались нарушить их свободную гладь.
Я любил. Любил. С каждым разом все крепче.
Ради Фиалки я сломал множество традиций, осквернил несколько вер, разрушил сотни городов, погубил бесчисленное количество душ.
И все равно… Что бы я ни делал, каждый чертов раз ее терял.
Пока мчусь к Лие в настоящем, перед глазами всплывают картины прошлого: как полз под жуткий треск по льду, как брел по палящей пустыне, как скакал по высушенной ветрами степи, как боролся с морской пучиной, как рубился в гуще сечи, как гнался по сырым коридорам подземелья. Все это — ради нее. В попытках спасти.
Нет, нет, нет… Нет! Это не должно случиться с нами седьмой раз!
Так, может, пришла пора изменить подход?!
Поставить ее интересы выше своих?
Я готов. Готов!
Слово даю: если Лия будет жить, я оставлю ее в покое.
Мать вашу… Как же страшно… Как же здесь, сука, страшно!
За свои жизни я познал многое. Видел, как менялся этот мир. Из эпохи в эпоху. Но именно сейчас мне кажется, что столь черная тьма опускается на эту землю впервые. В воздухе будто рассыпается сгнившая от людских грехов добрая половина мира. Равнодушие, жестокость, тщеславие, алчность – от них нет спасения. Это наш собственный тлетворный яд. Мы сознательно выбрали этот пагубный путь к вымиранию.
Воздух соответствует. Окутывает тело липкой зловещей дымкой.
Смотрю на сизый диск луны, не понимая, почему она не дает света. Ищу отблеск надежды – хотя бы один, сука, крошечный луч, способный пробиться сквозь эту тьму. Но ночное око, будто окончательно утратив к нашему гребаному миру интерес, остается безучастным.
Что ж…
Мне ли не знать, что когда собаки молятся, с неба не всегда падают кости?
Притормаживая, ищу опору внутри себя. Давлю очередной ураган эмоций, вытаскиваю сознание в состояние трезвой ясности. Куски превращаются в острые копья твердых намерений.
Вынужденно взращиваю внутри себя зверя. Когда все закончится, должен буду исчерпать все силы, чтобы уничтожить его. Но сейчас никаких, блядь, сомнений: он является единственным гарантом, что я выстою.
Насколько все глобально?
Я не знаю. Не знаю, хочу ли я, чтобы этот мир продолжил свое бренное существование. Но я точно знаю, что не могу позволить Лие умереть.