Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 136)

Разобрав лишь обрывки задушенного бормотания, хмурюсь. Впрочем , и те для меня не несут важности.

– Поехали со мной, – выдыхаю сипло, не позволяя деве ринуться к одеждам. Глядя на нее, думаю лишь о том, как гладка ее бледная кожа. – Со мной ни в чем не будешь нуждаться! Со мной!

Видели бы меня мои люди… Воспылав безудержной страстью к красоте чаровницы, все что угодно готов обещать.

– Пусти, викинг… Пусти! – бьется в отчаянии. – Я приняла обет служения Богу! Мое место в монастыре!

Христианская вера для меня ничтожна. И все же я мрачнею.

– Почему тогда твои волосы не состригли?

– Не успели… Хворала…

Являясь захватчиков на сих землях, я, безусловно, немало знавал о здешних обычаях. То, что из-за болезни могли отложить постриг – звучит правдоподобно. Во что воистину трудно поверить, так это в то, будто монахиня дерзнула обнажиться у пруда, дабы искупаться.

– Врешь, – изрекаю сухо.

Фиалка не сдается. Указывая дрожащей рукой на сложенную на валуне одежду, заставляет меня к ней присмотреться.

Óдин…

Отпускаю девицу.

Развернувшись, с чувством тягостного разочарования шагаю по направлению к лесной опушке.

У деревьев, не удержавшись, оборачиваюсь.

Впиваясь в чаровницу взглядом, с сожалением прослеживаю за тем, как она поспешно прячет свое прекрасное тело и роскошные косы за серыми одеждами праведницы.

С поражением отмечаю, что испытываю по этому поводу искреннюю злость.

«Ты могучий воин, но будем честны, слишком юн, чтобы стать великим ярлом. Немало крови прольется, прежде чем ты научишься держать под контролем свои эмоции…» – невольно вспоминаю слова, которыми меня провожал в путь дядя.

Прав ли был?

Найти ответ сложно. Чувствую себя так, словно сам себе не принадлежу.

– Я презираю твоего Бога, – извещаю грубо.

Жду, что монахиня станет отчитывать согласно религиозным канонам, которые исповедует.

Но вместо этого она, что абсолютно немыслимо, направляет на меня ответное пламя гнева:

– Тогда я презираю тебя!

Вдох, и я выхватываю меч, чтобы пойти на нее.

– Я отрежу тебе язык, – цежу, касаясь лезвием чарующего лица Фиалки. – И овладею тобой сзади.

Не знаю, откуда эта ведьма взялась в монастыре христиан, но она умудряется выхватить у меня из-за пояса нож. Позволив ей прижать его кончик к своей шее, с интересом наблюдаю за вусмерть перепуганной зверушкой.

– Ты можешь лишить меня жизни, женщина… – сам не понимаю, чем является эта фраза – вопросом или утверждением. – У тебя есть шанс. Сейчас. А потом я приду за тобой, – заявляю, зная, что вторгнусь сегодня на территорию ее монастыря.

– Нет… – шелестит дева. И нож выпадает из ее рук. – Господь не оправдывает убийства, даже с целью защиты.

– Значит, ты позволишь мне овладеть тобой?

– Не надо… Молю…

Да, ее вера не имеет ценности, но по каким-то причинам страсть к ней ощущается греховной. Запретной. Безумно острой. Ведь эта девушка чиста. Никем не тронутая. Даже в мыслях своих как слеза.

Священная Фиалка.

– Теперь я твой господин. Твой идол. Твоему Богу не останется места, когда станешь моей.

– Нет… Нет… Нет!

Позволяю ей в криках убежать.

А вечером того же дня поджигаю монастырь и забираю Фиалку вместе с награбленным в городе в свой фьорд.

Совершая вдох, ощущаю, как расширяется стиснутая до невозможности грудная клетка. Мучительный дискомфорт покидает тело, но ненадолго. Едва открываю глаза, расшибаюсь о злость, которую транслирует Шмидт.

– Ты ведь полюбила меня тогда, – предъявляю агрессивно. – За что мстишь теперь?

– За вероотступничество… Ты сжег монастырь, осквернил мое тело… После этого все началось! Мы платим и платим! – кричит она, выплескивая невообразимую силу ярости. – И с каждой новой жизнью лишь копим грехи. Заповеди… Да не будет у тебя других богов предо Мной! Не сотвори себе кумира! Почитай отца и мать! Не убивай! Не прелюбодействуй! Не кради! Не произноси ложного свидетельства! Не пожелай дома ближнего своего! Ты заставил меня нарушить их все!

– И что?! – рявкаю я в ответ, лишь бы тормознуть несущийся на меня жар гнева. – Забудем все! – это не просьба, скорее требование. Штурм, которым я в настоящей жизни ее крепость беру. – Выскреби из своей чертовой головы эту муть! Вымети все! Давно ведь ничего не значит! Ходить по граблям, как ты выразилась – не значит позволить себе снова полюбить… А снова себе запрещать! Не доверять друг другу! Как ты, блядь, не понимаешь?! Именно с этого все начинает рушиться!

– Никогда я тебе доверять не буду, Люцифер! Никогда!

Перед моими глазами новые спецэффекты – слепящие вспышки, а за ними – мутные кадры, содержащие хаос, жар, хрипы и безнадежную тьму.

Осознавая, что готов схватить Шмидт за горло и, как уже было в одной из жизней, к дьяволу, удушить, тяжело отступаю.

– Пожалеешь… – сиплю сердито, угрожающе и, тем не менее, болезненно.

Лия не отвечает. Сжимая губы, пошатывается. В этом движении с ее густых черных ресниц срываются слезы. Крупные и одинокие, прокатываясь по раскрасневшимся щекам, те оставляют жирный влажный след, который я, хоть и ненавижу истерики Фиалки, сейчас бы рад по-животному зализать как раны. Только вот ей это на хрен не нужно: именно это я должен принять.

Касаюсь в прощании лица Шмидт ладонью, но она и тут норов свой долбаный показывает – вздергивая подбородок, вырывается. Ускользает. От этого так, сука, хреново… Прошивает болью все нутро. Раскалывает молниями, как тот самый старый дуб, с которым связана наша последняя жизнь.

Скрепя сердце, разворачиваюсь и стремительно покидаю проклятую комнату.

***

Не знаю, как переносит эту чертову ночь Лия, но я лично все круги ада хуярю. Причем прорываюсь с кольца на кольцо десятки раз. Снова и снова. Один за другим. Никакого, мать вашу, утрирования, до утра чудом доживаю.

Хотя какое уж в этой жизни чудо? Мýка.

При виде того, как ведьма беззаботно хохочет в компании Лизы, ширюсь в своем гневе до таких объемов, что кажется, дальше уж некуда. Но нет… Еще сильнее злюсь, когда Шмидт уезжает.

Так просто ей это сделать?

Я же киплю. Вновь извергаю эмоции, как вулкан. С трудом остаюсь на месте. Однако к вечеру, когда по уже сложившейся привычке просматриваю переписку Фиалки за день, срываюсь.

Загадочный: Привет, Амелия! Это Артур. Мне приказали выбросить твои вещи. Может, хочешь их забрать? Давай встретимся.

Твоя Богиня: Какой еще Артур?

Загадочный: Сын Альбертины Адальбертовны.

Твоя Богиня: Ах, Слендермен! Ну, давай встретимся:) Я как раз недалеко. Куда подойти?

Загадочный: К западным воротам.

Твоя Богиня: Ок.

– Нет-нет-нет… – бормочу, ощущая, как стремительно разгоняется сердце.

В попытке набрать этой идиотке, обнаруживаю, что она блокнула меня.

– С-с-сука…

Выбегаю из комнаты.

– Дай трубу, – агрессивно требую у развалившегося в гостиной на диване Шатохина.