Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 135)

– Конечно, не простила, Дим! Поэтому можешь, блядь, пойти на кладбище, выкопать кости Альфии и жениться на ней, понял?! Дочку там же найдешь!

Этот выпад яростнее, чем все предыдущие. А потому и прилетает соответственно – внутри меня разрывается атомная бомба.

– Да что ты за тварь такая?! Как можно так ненавидеть?! Хоть когда-нибудь, блядь, уймешься?!

Я ее, безусловно, тоже… Всей душой! Но, мать вашу, сила ее чувств буквально сшибает с ног.

– Уймусь, когда ты отменишь празднование гребаной Ночи Рода! Когда засыплешь землей подземелье! Когда от твоей чертовой усадьбы не останется даже пепла! Вот тогда я уймусь, Дим!

Выслушав немыслимые требования, не менее зло заключаю:

– Ты шизанулась, ясно?!

– Я?! А давай-ка вспомним, с чего вообще все началось, Дим! Давай вспомним!

– Не хочу я больше ни хрена вспоминать, Шмидт, – отсекаю резко, потому как наша первая встреча – реально полный треш. – Все, что нужно сейчас – понять и забыть, иначе мы никогда из этого сценария не выйдем! – рассуждаю я мудро, с немалой дозой благородства.

Ведь со своей стороны готов идти на уступки.

Однако Фиалку это предложение повергает не просто в шок. Оно приводит ее в бешенство.

– Понять и забыть, Дим?! Ты женился после моей смерти! Ты из мести мне назвал своего сына именем убийцы моей дочери! Что из этого я, мать твою, должна понять?! – кричит она в рыданиях. – Что ТЫ понял?!

Ей, очевидно, невдомек, но страдания, которые она выплескивает, вызывают внутри меня столь же острую, дико тянущую боль.

– Я понял, что красота – это не то, что снаружи, а то, что внутри. Что мне похуй, какие у тебя между ног заросли, и какого, блядь, размера твоя грудь, – с хрипом выталкиваю я. – Что доблесть и честь – это качества, которые тяжелее меча и кольчуги! Что любовь – это не благословение, а проклятье! – постепенно набирая обороты, мой голос стремительно достигает поднятой Шмидт планки. – Что ради семьи можно как умереть, так и жить! Что деньги – лишь ебучая бумага, на которую никогда не купить то, в чем нуждаешься больше всего!

74

Ходить по граблям, как ты выразилась –

не значит позволить себе снова полюбить…

© Дмитрий Фильфиневич

На последнем выкрике понимаю… Выдохся. Смертельно.

Тяготы гнут спину, только позвоночник скрипит. С трудом отвожу назад плечи. Ощущая, как по перегретой под тонкой рубашкой коже сбегают капли пота, осторожно совершаю вдох. Предусмотрительность оправдана, но малоэффективна – голова так и так кругом идет.

Стоит лишь взглянуть в стеклянные глаза Фиалки, подступает еще и тошнота. Мышцы ломит от боли, которую, мать вашу, вот никак не прогнать – в микроклетках засела.

Чтобы сделать выводы, не нужны слова.

По глазам Лии вижу… Не достучался. Ни хрена.

Как бы громко я ни орал, растянувшуюся между нами бездну невозможно преодолеть.

Не слышит. Не видит. Понимать не хочет.

Свои кошмары смотрит.

– Ибо всяк, взявший меч, от меча и погибнет[1], – шелестит сипло.

Знаю, что эти слова вырваны из Священных Писаний, но, будучи направленными в мою сторону, они, конечно же, являются проклятием.

– Раньше ты считала иначе, – мрачно предъявляю, захлебываясь раскаленной лавой ядреной горечи.

– О-о, – протягивает Шмидт с хрипловатым клокотанием, которое в моменте то ли французскую речь напоминают, то ли издаваемые некоторыми видами птиц звуки. – Да когда это было?.. – роняет пренебрежительно, в очередной раз злостно обесценивая все, что когда-то являлось важным.

Головой покачивает. Нет в этом движении ни концентрации, ни скорости. Замедленный паранормальный режим. На потрескавшихся губах сияет жестокая усмешка.

Достойно.

Если бы не слезы в глазах да кровь на губах, я бы поверил. Поверил бы в то, что ничего, кроме ненависти, между нами нет. В жизни так бывает. Вот только не в нашей, которая по задумке высшей силы неизменно становится общей.

Из омутов Фиалкиной души истину пью.

Так, как это было неделю назад – в библиотеке. Так, как это было в нашу первую и все последующие через столетия встречи. Так, как это было всегда!

Никакой Тарантино и даже сказочник Дисней Уолт не способны воссоздать то, что видели мои глаза. Запуску очередного фильма предшествует характерная музыкальная тема – свист артиллерийских снарядов. Этот звук в памяти из другой эпохи, но, очевидно, для нашей тысячелетней кинокомпании это в какой-то момент стало узнаваемым брендом.

Приземление. Удар. Темнота.

969 г.

Не первую неделю длится зеленый месяц, а ночи все студеные. От пробравшегося в намет холода я и просыпаюсь. Хорошо бы подремать до рассвета, но я ведь знаю свое естество – если уж открыл глаза, больше не усну.

С легкостью оставляю утратившую тепло подстилку. Поправляю грубую ткань штанов и, поежившись, натягиваю на голый торс шерстяную тунику. Креплю на бедра кожаный пояс, вкладываю в ножны меч, а следом за ним фиксирую нож. Обуваюсь, набрасываю на плечи меховой плащ и покидаю намет.

Завидевшие меня часовые тотчас спохватываются. Оповещают лагерь о побудке и спешат ко мне за распоряжениями.

– Лазутчики вернулись?

– Да, ярл [2] .

Прежде чем задать следующий вопрос , неосознанно прищуриваюсь.

– И что показала разведка?

– Основной гарнизон отсутствует. В городе осталось совсем мало воинов, мирные напуганы. Ждут подкрепления, но оно прибудет не раньше следующего дня. Если осуществлять захват территории, то проще всего это сделать со стороны монастыря – там, в восточной стене, имеется узкий проход.

Сдержанно киваю.

– Напоите лошадей, проверьте снаряжение и приготовьте сытную трапезу для людей. Пусть дренгиры поедят — нам нужны силы. Через два часа снимаем лагерь и выдвигаемся в путь.

Отдав приказ, направляюсь через опушку леса в сторону пруда.

Да, я, как и любой человек, ненавижу холод. Но именно он лучше всего укрепляет дух. Особенно студеная вода.

Прокатываясь шорохом по траве, особый трепет ветер рождает в скоплении хрупких фиалок. Будучи могучим и суровым воином, я, как правило, не внимаю таким тонкостям. И сейчас бы не поддался очарованию, не контрастируй сумеречные соцветия с разлегшейся вокруг зеленью столь яро.

Еще два шага к пруду, и я застываю на месте.

Из серебристой глади, словно сама вода дарует ей жизнь, выходит обнаженная дева. Скользящие и распадающиеся на сотни радужных оттенков, будто волшебные, рассветные лучи озаряют тонкий стан. Капли стекают по коже, сверкая, словно россыпь жемчужин.

Дух перехватывает. Стою, заколдованный, не в силах отвести взгляда от таинства той красоты, что на мгновение приоткрыла мне чужая земля.

Чаровница.

Тугие косы, высокая с крупными, словно спелая вишня, сосками грудь, узкая талия, длинные ноги и кустик волос в изящной развилке бедер, как символ женской необузданности и страсти.

Уловив странное, яростно нарастающее опьянение, неосознанно хватаюсь за меч.

Дева замечает меня. Ее рот открывается. Я морщусь, готовясь к крику, но ее пронзительный, почти мистический вопль все равно поражает до глухоты.

Оставив меч в ножнах, приближаюсь на чаровнице.

Она смолкает, едва оказываюсь рядом. Однако ее широко раскрытые, неотрывно устремленные на мое лицо глаза снова накладывают колдовские чары, заставляя мое тело цепенеть. А дрожащий подобно беспокойно колышущимся на ветру фиалкам стан усиливает и без того тягостное возбуждение. То ли от пронизывающего незнакомку ужаса, то ли от холода , вишневые соски вдруг приобретают тот же сумеречный оттенок, что и бутоны окружающих нас цветов. Губы, сигнализируя об опасности этой отравы, синеют следом.

Пламя Сурта!

У меня не было женщины с тех пор, как я покинул родной фьорд. Воздержание – часть воинского долга. Ничего удивительного, что посланная Локи чаровница является для меня огромным искушением. И дело не только в том, что она женщина , и что она обнажена… Дева воистину убийственно прекрасна.

– Как твое имя, Фиалка? – вопрошаю угрюмо, осторожно касаясь при этом загрубевшими пальцами нежной кожи девичьих плеч.

Вздрогнув, чаровница приходит в исступление – с неким безумием крестится, как это привыкли делать люди ее земель.

– Господь – пастырь мой… – взывает к своему богу шепотом. – Я ни в чем не буду нуждаться… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной. Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня [3] .