Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 130)

– Угадайте, кто мне сегодня писал и напрашивался к Чарушину на дачу? – выкрикивает еще один неопознанный женский голос.

– И кто же?

– Ну угадайте! Так ведь интереснее! Подсказка: это та, кого мы все вместе не выносим!

– Сук… – брякнув это, Тоха всовывает между губ сигарету и, зажимая ее зубами, пробивает карманы в поисках зажигалки. – Так она уже здесь, – задвигает, глядя на вертлявую задницу липучки.

Та в этот момент расщепляет в стакане с водой обезболивающее и, увы, не может знать, что говорят о ней. Мерзко, но мне смешно. Солнышко, походу, разделяет наши с Шатохиным чувства – прокашливая в кулак неуместное хихиканье, ловлю ее лукавую улыбку.

– А можно конкретнее? – сипит липучка, манерно прикладывая ко лбу ладонь. – У нас же тридцать три врага.

– Нет, Протасова, тридцать три – это только у тебя, – снова осаживает ее лось. – Кстати, твоя фамилия от слова «таскать»?

– Что за вопрос?

– Давно покоя не дает.

– Отстань… Без тебя мозг трещит.

– А потому что водку закусывать нужно, Вика. И я сейчас не про член Чары.

Треш, но липучка с натянутой ухмылочкой благодарит:

– Спасибо за совет…

Меня от злости подкидывает, так обидно за ту, которая по-настоящему любит Артема.

– Тебе с Чарушиным не светит ничего больше, чем секс! И тот у вас со дня на день закончится! – выпаливаю, не соображая, что творю. В голосе ни стеба, ни легкости, которыми изобилуют здешние пикировки. Звучит как проклятье. Естественно, что вся компания собирает на мне свои удивленные взгляды. – Че? – выбиваю после небольшой паузы оборонительно. Издаю искусственный смешок. И, наконец, в тон публике отшучиваюсь: – Это был срочный репортаж. Простите, что прервала ваш эротический подкаст.

Шатохин гогочет. А вот Протасова, учуяв неладное, прищуривается.

– Ты та самая ведьма?

– О, Боже! Слава идет впереди меня! – восклицаю с сарказмом. И забавы ради подтверждаю: – В пятом поколении. Так что будь осторожна.

Плавно двигая в воздухе пальцами, создаю видимость того, что уже плету паутину колдовства. Глупость же? А Протасова вздрагивает и улепетывает.

Народ смехом провожает.

– Ты куда так быстро? – горланит Шатохин.

– Наверное, купальник искать побежала, – хмыкаю я довольно.

Этот самый купальник мы все имеем удовольствие лицезреть на пляже.

– Могла бы и голой выйти, че уж, – говорю я Солнышку.

– Угу… Перебор конкретный.

Лось бы не был лосем, если бы оставил эту тему без внимания.

– А как ты в этом прыгать собираешься?

– В смысле как?

– Когда сойдешь с пирса, прикрой лукошко ладошкой, ок?

– Лукошко? – никак не догоняет Протасова.

– Пизду, Вика, пизду. Так понятно?

Р-р-р-а-а-а-у… Он, конечно, отвратителен. Но Протасова не лучше. Как дурочка хихикает над его оскорблениями, будто то, что он выдает, можно, блин, принять за флирт.

– Блядь, Тоха… – протягивает Прокурор, сотрясаясь от хохота. – Я чуть пиво не выплюнул.

– Так следи за добром, а не за тем, что я говорю.

– Просто не пойму, с чего вдруг ты распереживался. Неужто решил в кои-то веки сопротивляться окружающему тебя блядству?

– При чем тут я? Школота рядом. Не хотелось бы их травмировать.

Смех не утихает.

– Знаешь ведь, что такой травме они будут только рады.

– Знаю, что нет, – отрезает Тоха категорично.

Я не вникаю, что повлияло на смену градуса. То и дело озираюсь. И в какой-то миг отрываюсь от компании. Беспокоясь о том, где может быть Лиза, возвращаюсь к дому.

И вдруг… Из-за деревьев показывается Люцифер.

Одурело заколотившееся в груди сердце гонит прочь. Но я не могу ему повиноваться. Едва встречаемся глазами, застываю, будто громом пораженная. Эти трансцендентные разряды сквозь все тело проходят и прибивают к земле. Сгребаю пальцы – как на руках, так и на ногах. Но перегруппироваться не удается. За грудиной стартует бойня, которая в один момент скручивает все внутренности в бараний рог.

Глаза Фильфиневича, словно преисподняя, полыхают. Но оторваться от них трудно. Разок заглянула и в силки попала. Вновь провалилась. Больно ударившись, упала на дно. По телу дрожь ползет, а мне все чудится, что я рассыпаюсь на кусочки, будто глиняная статуя.

Ох, была бы я глиняной, разве бы болело так?

Люцифер никаких действий не предпринимает. Просто стоит и смотрит, поражая глубиной душевной темноты, которую до конца не способны осветить даже огни ада.

Как бы ни храбрилась, но я испытываю вполне объяснимый страх перед ним. Именно он заставляет меня отмереть и броситься убегать.

На мне, в отличие от Протасовой, однозначно, нормальный купальник – вверх в виде топа и трусы в форме шортиков. Все интимные места, включая ягодицы, прикрыты, но под давлением взгляда преследующего меня Люцифера я чувствую себя голой.

И зачем он идет за мной? Разве мы не договорились избегать друг друга?

– Удираешь? – обжигает своим дурацким, по-демонически вкрадчивым шепотом кожу у виска.

– Догоняешь? – парирую бойко, хотя сама в этот миг банально задыхаюсь.

Кровь стремительно носится по организму и безразлично ей, что где-то, возможно, даже в сердце, притаился губительный тромб.

– Нихуя тебя, смотрю, не вылечили, Шмидт. Все той же хворью страдаешь.

Страдаю? Как он догадался?

Боже мой… Боже мой… Помогай, умоляю!

– Это какой же? Олененепереносимостью?

– Манией величия! Все семь жизней ею болеешь!

Я резко притормаживаю.

Ну невозможно это игнорировать!

– Чем-чем? – рявкаю Люциферу в лицо. – Это я-то? Ты там что, блин, навспоминал?!

– Я вспомнил все! Помню, к примеру, как ты сдала все мое войско врагу. У тебя, сука, основная функция – предавать. Из жизни в жизнь!

Уму непостижимо то, что происходит, но это очень сильно бьет. Буквально наотмашь.

– О, я тоже помню главное! Не рыбка Дори! Ты постоянно мне изменял!

– Еще какая рыбка, блядь!

Глядя на то, как его губы зло выплевывают эти слова, понимаю: в любую секунду могу выдать то, что произносить не следует.

– Пошел ты, Люцифер! Гори в своем аду!