Я фыркаю и передергиваю плечами, лишь бы скрыть новую волну дрожи.
– Постельное белье тут всегда чистое, – уверяет Тоха.
– Чистое ли? Вдруг ты, как обычно, стирал его вместе с кроссовками.
Господи, какой же он ненормальный…
Стоит здесь и совершенно свободно корчит из себя невесть что! Будто быть таким параноиком – достоинство! Словно он лучше всех!
Глянь-ка, почтил своим присутствием! Умоляйте, чтобы остался!
– Ничего я тут сам не стираю. Мама Таня меня любит. Проверишь сам, постелька аж хрустит.
– С меня, пожалуй, хватит, – выбиваю я едко, резво разгоняя руками толпу. Только вот Чарушин далеко уйти не дает. Хватая за плечи сзади, притягивает к своей груди. – Ть-тёмыч… – цежу сквозь зубы.
– К твоим услугам, воительница.
И вроде как смеется, но в голосе при этом трескочут искорки тепла.
Ну вот что ты будешь делать?
Ни оскорбить, ни ударить… Невозможно!
– Покажешь мне мой угол? – шиплю вполне миролюбиво.
– У тебя отдельная спальня, – оповещает Артем, по-дружески закидывая мне на плечи руку. – Идем.
Минуем крыльцо, прихожую, гостиную… Оказавшись за дверьми спальни, с облегчением вздыхаю. Тело вмиг наливается тяжестью. Напоминает о себе измученное сердце. Растираю грудь, умоляя его не ныть так яростно.
– Ты не обидишься, если я прилягу? – голос и шелестом не назвать.
Что-то совсем тихое. Испуганное. Смертельно притомленное.
Голова касается подушки раньше, чем Чарушин отвечает.
– Конечно, нет. Отдыхай.
Устало прикрываю веки. Вот бы еще дыхание притормозить… Невыносимо ведь! Опаляет слизистую.
Пытаюсь придумать, как действовать дальше. Но прежде чем мало-мальски стоящие идеи посещают рассудок, сознание отключается.
Нет ничего страшнее, чем проснуться среди ночи от пронзительного воя рога. Выскользнув из постели, бегу к окну. Прислушиваюсь, но не осмеливаюсь открыть ставни.
Во дворе крепости суета.
– Тревога! На горизонте монгольская орда!
Содрогаюсь от этих криков.
– Тенгри [1] … – взываю в страхе к небесному духу.
Ринувшись в сторону, накидываю халат и опрометью покидаю комнату. Направляюсь в общую залу, где стражники уже докладывают отцу о настигшей нас напасти.
– Насколько близко?
– В трех-четырех стадиях от крепости.
– Где были часовые? Почему так поздно заметили? – кричит побагровевший от волнения баба [2] .
– На стене и были, каган [3] . Метель бушевала. Только недавно все стихло, – оправдывается стражник. – Что прикажете делать?
– Сколько их там? – спрашивает отец совсем тихо.
Уголки его бровей опускаются. Во взгляде видится надежда.
Увы, она не оправдывается.
– Множественные ряды всадников, каган. Вся степь ими покрыта.
С этой вестью в мою душу прокрадывается нечто настолько кошмарное, что я едва не теряю сознание. Взбодриться вынуждают облепившие со всех сторон маленькие сестры. Они, словно опорные столбики, взывают держаться. И вместе с тем усиливают мой страх. За них.
Что будет, если орда прорвется в наш дом?
– Усилить охрану ворот. Поднять на стену лучников. И отправить навстречу монголам лучший отряд. Сколько бы их ни было, отсечь любую возможность приблизиться! – отдает приказ отец.
Стража уходит выполнять распоряжения, а мы, полусонные и замерзшие, застываем в тревожном ожидании новостей.
Только вот хороших ждать не приходится.
Вышедшее на священный бой войско заливает заснеженную степь кровью. Около семи часов уходит на то, чтобы большая часть нашей армии оказалась разгромленной.
– Что с нами будет, баба? – сиплю я, не сдерживая слез.
Отец не отвечает.
А ближе к вечеру в крепость является гонец.
– Великий хан! Дабы предотвратить кровопролитие внутри поселения, монгольский хан требует беспрепятственной сдачи и вашу старшую дочь в жены. В противном случае он обещает артиллерийский обстрел и взятие крепости силой.
Старшую дочь в жены? Это сообщение заставляет меня с воем броситься отцу в ноги.
– Молю, баба, не соглашайся на это! Я не пойду за него… Не смогу!
Любящий отец внимает моим рыданиям. Расцеловав нас с сестрами, приказывает держать осаду.
Оглушающие удары снарядов, воинственные крики, бесконечные вопли боли – слушая все это, заливаюсь слезами.
– Они прорвали укрепление. Уже на стене! Там ад творится! Люди погибают один за другим! – докладывает дядя буквально через полчаса. – Нужно принять мудрое решение, каган. Иначе до рассвета не доживет никто. Твои дочери в том числе.
С дрожью с меня едва не сползает кожа.
Тяжело смириться, но выбора нет. Гибнет мой народ. Ни в чем не повинные люди. Глядя на освещенный огнями двор, я прошу отца отдать приказ открыть ворота.
Видеть , как враг ступает на нашу территорию, невыносимо. Ухожу в комнату, как только въезжают первые всадники. В сердце полыхает ненависть, но я вынуждаю себя умыться, облачиться в соответствующий случаю наряд. Вернувшись в заполненный монголами зал, приседаю перед их ханом в почтительном поклоне.
– Добро пожаловать, владыка, – шепчу безжизненно.
– Здравствуй, фиалка.
Его голос таит в себе силу, с которой мне прежде не приходилось сталкиваться. Как не отгораживаюсь, не терпящая сопротивления властность проникает внутрь. Она внушает подпитываемый страхом трепет и требует уважения.
Ненависть своевременно выступает наперекор.
Поднимаю голову, чтобы взглянуть в лицо убийце моего народа.
Тенгри… Лучше бы я не делала этого…
Могучий облик монгольского хана вселяет в меня ужас, с которым я не способна справиться.
Просыпаюсь от странного шума. Вздрогнув, лихорадочно еложу головой по подушке. Это единственное движение, которое могу совершить. Руки сцеплены над головой, туловище придавлено чужим телом. Задыхаясь, пытаюсь рассмотреть навалившегося мужчину. Особенно остро чувствую его между ног, там где струйкой вытекает кровь. Сдавленно вскрикиваю, когда во мраке сверкают глаза дьявола.
– Что, на хуй? Я не был пьян!
– Ты был в дрова!
– Че ты чешешь, але? Я тогда пару банок пива выпил!
– Да, и на старые дрожжи тебя так развезло, что ты решил жениться на биологичке!
