Только Фиалка не унимается.
– Предатель! Изменник! Убийца! Люцифер! Сущий дьявол! Чтоб ты сдох и покоя не знал!!! – припоминает все, чем била в прошлом и в настоящем. Игнорирую сумасбродные вопли. Не привыкать. Сохраняю видимое хладнокровие ровно до тех пор, пока она не задает вопрос: – Что же ты, сволочь, сделал с моей Ави?! Что?!
Услышав имя дочери, порываюсь ее ударить. С ревом подаюсь вперед. Яростно стискиваю тощие плечи. И вдруг вместо того, что требует обезумевший от мук зверь, дергаю ведьму на себя. Не просто прижимаю к груди, а буквально приклеиваю.
Раной к ране. Запекается кровь. Паленой плотью смердит.
Фиалка вздрагивает с такой силой, что мне кажется, будто снова отключается. Но через мгновение я понимаю, что она, блядь, врезаясь мне в шею ногтями, рыдает.
67
И все же ты не забыл меня…
© Амелия Шмидт
Он сдавливает меня. Обнимает так крепко, что кажется, будто угодила в тиски. Кости от него трещат. Деформируется плоть. Я перемолота. Сбиваюсь в комок, хоть и не чувствую себя однородной массой. И уж точно не являюсь жизнеспособной. Разваливаясь на куски, вопреки здравому смыслу вцепляюсь в Люцифера.
Наверное, я вместе с ним проклята Богом…
Он точно не человек. Злая сущность. Максимум – зверь.
Зачем только вышел? Ничего хорошего не принесет!
Мне уже больно. Адски, неумолимо, одуряюще больно!
В каждый миллиметр моего тела вставлено по сотне тончайших игл. Они разрывают меня на молекулы. Сводят с ума! Конечно, я не здорова. Конечно! Как тут сохранить рассудок, когда сознание посечено личностями, которые я даже не в состоянии сосчитать?! А ведь у каждой из них свои жизнь, мысли, эмоции, ошибки, которые они через меня решили исправить!
О, Боже… Боже мой! Боже!
Реально ли всю эту черноту искупить? Столько натворили, что страшно закрывать глаза. Пусть лучше из них льются слезы. Вдруг все выйдет… Забудется… Но… Я падаю. Падаю. Падаю дальше. А может быть, ниже… Скажите хоть, сколько еще до дна?
О, Боже мой… Боже…
Звонкие аккорды бандуры, лирические песни, славные тосты, оживленные разговоры, добрые шутки, громкий смех, захватывающие танцы – с возвращением казачьего войска на хуторе буйствует дух торжества.
В нашем дворе едва ль не все односельчане собрались. Где ж им еще балагурить, как не у атамана?
Женщины ликуют – мужья дома.
Только я своему не рада. С содроганием думаю о том времени, когда останемся вдвоем. Во взглядах, которые Иван то и дело бросает, отколе прибыл, читается страстное нетерпение. Знаю я, что за этим последует. По спине озноб сбегает, стоит лишь представить, что сегодня ночью все это вновь повторится.
Ставлю на стол графин с медовухой, добавляю яства… Лишь бы подольше гуляли!
Скользнув взглядом по двору, нахожу в толпе детей Олюшку. Скачет козочка. Озаряет улыбкой ночь. Потрескивающий рядом костер не сравнится со светом, который излучает дочь.
Засмеявшись, веду глазами дальше. Помимо своей воли резко запинаюсь на группе зеленых чубатых казаков. А вернее – на одном из них – высоком, крепком, невыразимо мужественном.
«Дмитрий…» – позволив себе мысленно произнести его имя, я вздрагиваю, будто инеем покрываясь.
Молодой, но могучий воин. Гордый, отважный и непокорный.
И зачем я вновь смотрю на него? Клялась ведь, что не стану!
Наваждение. Морок.
В тот миг, когда наши взгляды встречаются, мое лицо опаляет жаром, а за грудиной поднимается рой недопустимых эмоций. И все вокруг исчезает. Остаются лишь те чувства, что выдает приказный моего мужа – жадное, жгучее и неутолимое стремление обладать.
Господь, помилуй меня от греха…
Но именно по этому молодому казаку тосковала моя душа. Вместо того, чтобы молиться о благополучном возвращении мужа, вспоминала те смелые пламенные взгляды, которыми так часто награждал Дмитрий. В эти мгновения внутри все как будто вскипало… Начинался балаган! А сердце, напротив, замирало, словно бы готовясь к чему-то неведомому. Пугающему и одновременно желанному. Вот и сейчас… Одного взгляда молодого казака достаточно, чтобы оно рухнуло в низ живота. Не выдержав его гремящего биения, прохожусь по юбкам ладонью, сипло выдыхаю и, поспешно развернувшись, направляюсь на задний двор.
В полумраке ночи на мои шаги откликается лишь скот – мычит корова, похрюкивают свиньи, блеют овцы, ржут кони.
Размотав веревку, бросаю в колодец ведро и зачерпываю воду. С намерением вытянуть добытое, берусь за ручку. Да вот накрутить ее не удается… Учуяв приблизившегося со спины казака, замираю. Грудь, живот и даже ноги будто молниями пронизывает. Нет сил обернуться. Но он… Сжав ладонями мою талию, заставляет это сделать. От резкости движения косы разлетаются. Возвращаясь, бьют по лицу, оплетаются вокруг шеи и, наконец, вяло соскальзывают на тяжело вздымающуюся грудь.
Ладони Дмитрия, словно обожженные умелым кузнецом железные элементы, излучают мощь, жар и непреклонность. Прожигая ткань сорочки, сжимают столь крепко, что становится затруднительным процесс дыхания.
Ох… Меня поражают не только молнии, но и сопутствующий им гром. Я оглушена струящимися по моему телу неизведанными ощущениями.
Не двигаюсь, словно поразила какая-то хворь. Однако в действительности во мне столько энергии, сколько не было за все годы жизни.
Со стороны празднества доносится свист, сразу за ним несется трубный сигнал и следуют звонкие удары по цимбалах – разворачивается традиционный казачий марш.
Я даже не дергаюсь. От звуков гулянья точно не дергаюсь.
Ветер веет. Подвывает пес.
А я смотрю в черные, как уголь, горящие необузданной жаждой глаза и пропадаю.
Пытаюсь унять охватившую тело дрожь, но та, под влиянием острого внутреннего конфликта, лишь нарастает.
– Фиалка… – хрипит Дмитрий.
И мое сердце, грозя лопнуть, раздувается.
– Пусти! – выпаливаю, задыхаясь от обуревающих душу чувств.
В глазах собираются горячие слезы.
– Нет. Стой, казачка. Моей будешь.
– Нет… – мое сопротивление гораздо слабее того напора, который оказывает он. – Не могу…
Его грудная клетка раздувается так, что даже тревожно от этой мощи. И обнимает Дмитрий с такой жесткостью, что не отбиться.
– Заберу. Уедем.
– Куда?.. У меня Олюшка… Не губи… – молю я с дрожью.
Только он не слушает.
Раскаленные губы казака выжигают на моих пересохших от поверхностного дыхания устах клеймо. Клеймо греха, которому я, познав огонь любви, не могу сопротивляться. Внутрь меня будто вихрь влетает. Он поднимает ураган, который страшнее любого военного набега. Его ведь не отразить. Никому не остановить.
Подхватив на руки, Дмитрий несет меня в сеновал. А там… Исчезают и сорочка, и юбка, и его собственная одежда.
– Фиалка… – осыпающие искрами кожу губы прогоняют стыд.
Милостивый Боже…
Долгожданное давление обнаженного мужского тела ощущается настолько волнующим, что кружится голова, а вторжение достоинства настолько желанным, что вращению предается пространство.
Претерпевает необратимые изменения весь мир.
Господи, Боже мой, зачем же я это вспоминаю???
Все эти воспоминания – бездна, провалившись в которую, нет шанса не разбиться.
Столкнувшись взглядом с Димой, вижу внутри него столь сильную боль, что моя собственная вдруг ощущается ничтожной. Возможно, все дело в том, что я ее выплескиваю со слезами, а он – держит. Кажется, что покрасневшие глаза быстрее взорвутся от напряжения, чем из них прольется бушующий в нем хаос чувств.
– Мой отец, – с рыком выталкивает Фильфиневич. – Он вас убил. Тебя – намеренно. За донос! А Ави… – его голос срывается. Слышатся в нем и гнев, и мука, и скорбь. – С Ави вышло случайно. Он не понял, кто перед ним. Старый маразматик! Действовал быстрее, чем соображал!
Разве может это быть правдой? Разве можем мы все это помнить? Разве можем всерьез обсуждать?
Ну, болит ведь всерьез! Разрушает!
– Скажи, что убил этого старого маразматика! – требую в агонии хоть какого-то утешения.
Но Дима, стискивая челюсти, качает головой.
