Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 122)

Это обращение бродит по моему организму навязчивыми модуляциями – шепот, стон, рык, хрип, крик, вой. Бессмысленные сигналы, которые оставались без ответа на протяжении веков.

Сомнений быть не может: я знал эту проклятую Фиалку энное количество жизней. В одной из них я не понимал ее веру, в другой – не знал ее родного языка, в третьей – презирал все, что для нее являлось важным, в четвертой она предала меня в интересах короны, в пятой вышла замуж до того, как мы встретились… Но самой трагичной была наша последняя проваленная попытка.

Дмитрий и Альфия.

Я и она.

А после лишь я. С брешью в сердце, залечить которую мне не хватило полувека.

Узрев зияющий темнотой проход, с тревогой понимаю, что Альфия вновь отправилась туда в самое опасное время суток. Прихожу в ярость, но без колебаний отправляюсь на поиски. Поджигаю факел и шагаю в клубящийся впереди меня мрак.

– Авелия! Авелия! Авелия!

Даже с учетом немалого расстояния истошные крики супруги вгоняют в дрожь.

До последнего не хотел верить, но сегодня пришлось признать: все нелепые выдумки Альфии, ее дикие истерики, приступы агрессии, вероломные нападки на близких, безразличие к родной дочери, маниакальные видения и, наконец, коварный донос в НКВД – следствие серьезной душевной болезни.

И все равно я не могу подавить вызванные этими поступками собственные гнев и боль. Не думаю, что найду в себе силы когда-нибудь простить жену. Слишком глубоко зачерпнула. Раздавила все, что чувствовал к ней. Истерики истериками, но подлость, с которой она пошла на предательство, поставив под угрозу всю семью – за гранью зла.

Узнав об этом, я готов был разорвать ее на куски. Если бы не беременность, очевидно, сорвался бы… Убил бы! Прекратил чертовы муки!

Вместо этого вынужден отослать вместе с дочкой, которую безмерно люблю. Облавы комиссариата ведь не избежать. Придут. Обязательно придут. Такую информацию не проигнорируют.

– Я проклинаю тебя! Весь твой род проклинаю! Твое прошлое, настоящее и будущее! И твою могилу я проклинаю! И могилы твоих, но не моих детей! Всех Фильфиневичей проклинаю! Твою мать! Твоего отца! Проклинаю!!! Пусть на ваших землях будет больше смертей, чем рождений! Проклинаю! Проклинаю! Проклинаю! – слова, сказанные Альфией после нашей крайней близости, пробиваются из глубин памяти, сколько бы ни заталкивал их в изолятор.

Как нужно ненавидеть, чтобы говорить подобное? Она стала кем-то другим. Потеряла себя. А значит, и мне жалеть не о чем.

Мысли обрываются, когда по коридорам подземелья разлетается душераздирающий вопль.

Притормаживаю, прекращая шагать. Пламя факела вместе со мной сбивается – затрещав, начинает дымить. Всего меня с головы до ног окатывает волной леденящего ужаса.

Так резко бросаюсь вперед, что затухает факел. Не желая терять ни секунды, в кромешной тьме на звук бегу. До тех самых пор , пока не спотыкаюсь. Под ногами что-то мягкое, а мне кажется, словно я в стену влетаю. Отшатываюсь назад и с глухим стоном падаю на колени.

Чирк-чирк… Трясущимися руками поджигаю спичку.

Несмотря на то, что обоняние уже улавливает специфический запах, до последнего надеюсь на лучшее.

Но лучшее не случается.

Первое, на что я обращаю внимание – мертвые глаза Альфии. Моей Альфии. Моей Фиалки. Моей! Господи… Господи!!! Ее безжизненное тело лежит в луже густой темной крови. Из головы все еще торчит всаженная туда кирка.

– Кто-то должен был это сделать. Она предала нашу семью! – доносится до меня сиплый, с трудом узнаваемый из-за гудящей в нем злости голос.

Поднимаю взгляд, чтобы посмотреть в глаза мужчине, который меня воспитал.

– Папочка…

Ознобом накрывает, когда слышу тоненький голос дочери.

Отец в тот же миг дергается и вскидывает в воздух ружье.

– Стой!!!

Мой яростный рев дробят звуки выстрелов. Я бросаюсь вперед, но прежде чем ловлю одну из пуль, в подземелье наступает гробовая тишина.

Словно срубленное дерево падаю между женой и дочерью. В оцепенении застываю. Тяжело дыша, отчаянно жду собственной смерти. Грудь расширяется от невосполнимой утраты и под грузом вины сжимается, но забвение не наступает.

Сердце упрямо тарахтит. Пульс шарашит по венам.

Все самое важное из меня вырвано. Пустота – не пустыня. Кровавый рельеф.

Бесконечно медленно я тону в омуте всепоглощающего горя. Постепенно колебания водного пространства нарастают, превращаясь в штормящее море, которое вот-вот снесет меня волнами боли и утащит на дно. Но, увы, невзирая на пытки, которым подвергаются мои душа и тело, этого так и не происходит.

Многим позже на больничной койке отстраненно принимаю заявление комиссара НКВД:

– Вы обвиняетесь в незаконном изготовлении и сбыте медицинских препаратов, подрыве государственной монополии и контрреволюционной деятельности. Все ваше имущество конфисковано в пользу государства, а вы и остальные члены вашей семьи объявляетесь врагами народа.

Пока Лия, остервенело стуча по клавишам рояля, разрывает пространство оглушающей лирикой, мои мысли уходят дальше. Это, сука, нереально, но я вспоминаю, как отбывал заключение в жестких условиях ГУЛАГа. Подыхал от скудного питания, антисанитарии и изнурительного труда, но, сука, никак не мог сдохнуть. В июле тысяча девятьсот сорок первого, после постановления Государственного комитета обороны, ушел на фронт. Думал, что там уж точно догонит меня смерть. Геройствовал не только потому что Родину любил, но и потому что жизнь не ценил. А она меня упорно держала. Так и дошел до победы.

«Зачем мне завтра? Там не будет Ее…» – с такими мыслями я каждый день засыпал.

Даже после того, как второй раз женился. Даже после того, как родились мои сыновья. Даже после того, как вернул семье усадьбу, земли и предприятие.

На протяжении долгих пятидесяти шести лет.

Прокляла так прокляла. Мощно.

Просто пиздец…

Все это, несомненно, бредово. Но, Господи, эти воспоминания ярче и значимее всего, что со мной было в настоящей жизни.

Не смог. Не получилось. С той же брешью в новом воплощении родился. И я не пускал туда ни одну другую женщину. Не ради Фиалки. А ради мести.

Никогда. Ни за что. Никого не любить.

И Ее в том числе.

В угоду все той же зловещей мести.

Только вот чувство утраты, которое я так и не смог преодолеть, раскурочивает старую рану, заставляет ее кровоточить и подвергает плоть гниению. Она расползается, уничтожая нутро.

В этой жизни моя Фиалка, словно нарочито скрываясь от ожидаемых с моей стороны репрессий, сменила облик. Совсем другая. Но меня невозможно обмануть. Я ведь с первых секунд обратил внимание на детали – силуэт, движения рук, косы, трепет ресниц, подъемы грудной клетки, такт дыхания, глаза, запах, голос. Мать вашу, я, блядь, сразу ее узнал!

И после всего она убегает?! Думает, я так легко отпущу?!

Не слышу ни отца, ни мать. Пусть горят в аду! Забываю о том, что казалось важным четверть часа назад. Выбегаю за Шмидт. Преследую сначала на машине, а после, когда она скрывается в лесу – пешком.

Слабоумие, очевидно, Фиалка тоже из прошлой жизни прихватила. Вместе с косами. Как иначе объяснить, что несется она прямиком на дерево? Влетев в него лбом, с томным стоном падает на землю.

Ебануться.

Я будто робот. На треть доступной платы пашу. Не подгружаю ни прошлое, ни будущее. Не вывезу.

Без каких-либо эмоций, но все же приближаюсь. Не могу остановиться. Стискивая челюсти, просовываю под спину Шмидт руки. Приподнимая, невольно совершаю вдох. И ее запах, как убийственный яд долбаных воспоминаний, забивает мое разворошенное нутро. Намеренно жестко в нежную кожу впиваюсь, дабы не позволить своим пальцам сорваться на ласку.

Фиалка таращится мне в глаза. Без полной осознанности, но зрачки суматошно движутся.

Что-то громоздкое, острое и жгучее пытается развернуться на кровавом полотнище моей груди. Пытается, но безуспешно. Со скрежетом вспарывает плоть, вкапывается и застревает.

– Ненавижу… Не-нав-вижу… – шипит ведьма, прежде чем отрубиться.

Эти признания вскрывают меня еще глубже.

«Я тебя люблю…»

Зачем-то воскрешаю те времена, когда мы были счастливы. Эти гребаные воспоминания, словно волшебный эликсир с универсальным антибиотиком, обволакивают мои раны исцеляющим бальзамом. Но суть в том, что в этом бальзаме и таится смертельная опасность.

Руки дрожат.

Блядь…

Со злости встряхиваю Шмидт, заставляя ее проснуться.

– Ты!!! – кричит она, пронизывая меня очередными кинжалами лютой ненависти. – Это ты! Ты всадил мне в голову кирку! Ты! Ты убил!!!

Покрытые бальзамом гнойники принимаются пульсировать, судорожно сокращаться и защемлять пережженные нервные окончания.

– Нет, не я, – рыкаю сквозь зубы.