Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 106)

Еще раз смотрю на кринжовую атрибутику конкурса – барабаны с двумя дырками у женщин в районе ягодиц и шляпы с рогами на головах мужчин.

– Ни хрена себе вилки! – выталкиваю грубо.

Это не мешает, а может, и способствует веселью Фиалки. Заливаясь хохотом, она падает мне на грудь. Тряся головой, щекочет макушкой мой подбородок. Я морщусь, намереваясь чихнуть. Но каким-то образом минует все же. Тогда притягиваю Лию ближе. Она тут же обвивает мою шею руками. Вступая в преступный сговор с музыкой, кокетливо крутит крепкой жопкой. Сжимаю ее загребущими ладонями, и по телу разливается инопланетное тепло.

Бля-я-адь…

Смотрю в чарующие глаза Шмидт, смиряясь с тем дворцовым переворотом, что сегодня произошел внутри. Похер, что от достоинства лишь графские развалины остались.

– Когда вернемся домой… – хриплю отрывисто. – Хочу, чтобы ты станцевала для меня стрип.

Служанка фыркает и снова смеется.

– Ни за что, – сечет, обламывая, по слогам.

Но при этом… Здесь, на свадьбе, танцует так, что я понимаю: ебалом щелкать точно не стоит. Обуздать ее не пытаюсь. Знаю ведь, что дело гиблое. Просто держу при себе извивающуюся ведьму, как бы сильно ни кружилась голова. И я сейчас не о той, которая на плечах. Вернее, не только о ней, потому как больше проблем создает нижняя балда. С нее уже слез скальп и капает слеза. Тошнота душит, намекая, что готовятся феерический фонтан и сопутствующие элементы шоу.

Как мне договориться с нужной мне зрительницей?

В этой странной свадьбе мало понятного. Однако, когда на террасу выкатывают заложенную мясом, салом, копченостями и соленьями телегу, тащу туда Фиалку, потому что там есть и беленькая.

– Пей, – подбадриваю, вручая ей стопку.

Она кривится… И, блядь, в целом, выглядит так, словно собирается плеснуть водкой мне в харю.

Оплетая пальцами ту кисть, которой держит рюмку, предусмотрительно обездвиживаю.

– Эй, может, хватит на сегодня приворотов-отворотов? – выбиваю мрачно. Ведьма молчит. Глядя мне в глаза, лишь бровь изгибает. И я зачем-то уточняю: – Добро?

– Добро, – толкает с неясным мне вызовом.

И… Едва я ее отпускаю, резко опрокидывает содержимое стопки в горло. Смеюсь от того, как забавно после этого кривится. Обмахиваясь рукой, едва не плачет. И все же с азартом за гостями разбивает тару. Я приходую свою порцию и подсовываю Фиалке закусон. Снова ржу, когда она жадно откусывает половину большого ломтя сала. Остаток без задней мысли себе в рот закидываю.

– Мм-м… А это вкусно, – протягивает девчонка задумчиво.

– Ты сало никогда не пробовала? – давлю я между хохотом.

– Нет, не пробовала.

Качаю головой.

И со знанием дела информирую:

– После водки все вкусно. Даже не ворованное.

Лия хмурится.

Блядь, я и сам теряюсь. К чему это ляпнул?

Напустив важный вид, увожу в сторону взгляд. С необоснованной концентрацией наблюдаю за тем, как большая часть осоловевшего плебса, отшвартовавшись от телеги, тащится в сторону танцпола, чтобы предаться там новому акту ритуальных танцев.

– А тебе, Владыка, разве можно свинину? – спрашивает служанка, вновь притягивая мое внимание к себе.

– Я вырос в Одессе, Шмидт. Хочешь, чтобы я сала не ел? – предъявляю как аргумент, наклоняясь к ее лицу настолько, чтобы иметь возможность видеть мурашки на ее коже. – Таких уникумов, как ты, у нас мало.

Блядь…

Осознавая, что снова говорю двусмысленно, чувствую, как рдеют скулы.

– И правда… Чего это я?.. – бормочет Фиалка взволнованно. – Дай мне из еды что-нибудь еще, а то я, кажется, пьянею.

– Это хорошо, – комментирую с ухмылкой я.

Пихаю ей в рот кружок домашней колбасы. Видя, как кривится, заталкиваю следом кусок соленого огурца. Лия прожевывает и глотает, но лишь после того, как зажимает пальцами нос. Со смехом предлагаю ей шмат жирной сельди.

– Хочешь, чтобы мне плохо было? – возмущается, воротя от рыбы нос.

– Хочу, чтобы было хорошо, – парирую необычайно интимно.

И служанка, смерив меня исключительно томным взглядом, открывает рот. Приземлив еду ей на язык, в ебаном треволнении тянусь за второй стопкой водки. Выпив, спешно закусываю. Состояние тут же нормализуется.

Как вдруг откуда ни возьмись на террасу вылетает какой-то, сука, цыганский ансамбль.

– Что за на хрен?..

Дикость, но на простонародье бродячий цирк производит бешеный фурор.

Блядь… И мою служанку падкая не минует.

Глаза на лоб лезут, когда она вставляет в рот пальцы и заправски свистит.

– Дима… – выдыхает с непонятным посылом секундой позже.

Очевидно, это просьба, учитывая то, что после она берет меня за руку и увлекает в гущу гарцующего под «ай-нэ-нэ-нэ» сброда.

– Лия, – одергиваю строго.

Собираюсь агрессивно выплеснуть, что подобное веселье не для меня, что нас с ней обчистят до трусов, что заразят какой-то херью и лишат будущего… Но все слова глохнут в ворохе эмоций, когда ведьма, подхватив юбку на цыганский манер, начинает характерно выдавать. Кружит вокруг меня, как торнадо. Яркое смеющееся торнадо.

Я поднимаю руки. Как поет Лепс, сдаюсь. Принимаюсь ведь хлопать в ритм.

Не слушаю, о чем поют цыгане. Не представляю, какими чувствами горит толпа. Но то, что делает Амелия Шмидт – это гоп-стоп. Гоп-стоп-любовь[1]. Автостопом по моим нервам. В шляпу собирает чертовка те самые чеканные монеты, о наличии которых в своих карманах я не подозревал. Вырвано с мясом.

[1] Здесь: гоп-стоп-любовь – фигурально «ворованная любовь».

57

Погнали, уединимся.

© Дмитрий Фильфиневич

Не к добру я того самого Лепса вспомнил. А если подумать, то еще как к добру! Ведь я обнимаю, трогаю Шмидт, и никакие настойки и распятье мне за это в рожу не летят. Не думал, что когда-то до такого дойду, но после цыган мы с Фиалкой тихо-мирно и исключительно культурно поджигаем каменный танцпол, который благодаря нам становится гуттаперчевым.

Это не вальс, и не танго, но и не обычный медляк. Нечто более энергичное, виртуозное, свободное.

Рука в руке. На полусогнутых. Виляя бедрами.

Не редки моменты, когда плавно бьемся телами. Извиваясь, словно змеи в брачный период, ритмично толкаемся. Лия седлает мое колено. Двигая тазом, игриво трется. Сжав ладонями талию ведьмы, подбрасываю ее в воздух. Поймав, как пеструю ленту раскручиваю, пока не оказываемся на максимальном расстоянии, едва касаясь друг друга пальцами. Дергая обратно, оборачиваю вокруг нее руку. Прижимаю боком к груди. Глядя в глаза, настойчиво давлю в бедро эрекцией.

Фиалка таинственно улыбается. Самозабвенно подпевает исполнителю.

И да, я счастливый как никто. Самый лучший день у меня стартует сегодня. У Григория Викторовича что-то главное выходит из моды, а у меня что-то не менее важное – из строя.

Черт с ним!

Ведь именно мне тушить пожар, который мы со Шмидт разжигаем.

Жаль, не все сразу.

А может, и не жаль…

На последнем треке, который Лепс поет с девушкой, стыкуемся со служанкой лбами, чтобы, как говорится в песне, смотреть друг другу в глаза. Ну знаете, когда не хватает слов, не хватает нот, чтобы рассказать то, о чем поет рваная душа. Несмотря на пессимистическое настроение композиции, нам со Шмидт весело. Возможно, в этом есть что-то недопустимое. Возможно, в будущем мы пожалеем. Возможно… Но в тот миг премся, играя в любовь на разрыв. В какой-то момент, подчеркивая тот трагизм, о котором кричат исполнители, стискиваю служанку с такой силой, что трещит в кулаках ее несчастное платье. А она хохочет. Откидывая голову, до слез заходится.

Бля-я-адь… Как же меня торкает ее смех… Понимаю, что завтыкал на Фиалке, когда он внезапно обрывается.

Хозяева через микрофон приглашают гостей за стол.