Но знание, что Дмитрий Эдуардович чувствует то же самое, не позволяет мне отвернуться.
Он сам разрывает этот контакт. Взгляд его гаснет, движения становятся еще более уверенными, буквально расчетливыми. Отсекая то неназванное, как ненужное, быстрым шагом Фильфиневич направляется к выходу из цеха.
Меня обдает ледяным пониманием утраты.
Я чувствую себя… брошенной.
Не раздумывая, машинально извиняюсь перед бригадиром и бросаюсь следом.
Что со мной происходит?
Я будто во сне. Готова войти в кабинет следом, словно делала это уже много раз, хотя едва знаю этого человека.
Вот только Дмитрий Эдуардович, уловив мои торопливые шаги, оборачивается, преграждая путь.
В то время, когда я притормаживаю, сердце продолжает свой полет. Трудно понять, во что оно врезается. Обо что разбивается. Я оказываюсь так близко к товарищу Фильфиневичу, что ощущаю тепло его тела, едва уловимый след табака, примесь металла и его собственный запах.
Мне семнадцать лет. Я студентка, комсомолка, спортсменка. Никогда не покидала своей страны. Экзотических животных не видела. Но под ребрами ощутимо так трясет своим хвостом гремучая змея.
И с каждым вдохом все громче.
Я впиваюсь взглядом в лицо Дмитрия Эдуардовича — тот самый шрам, скулы, подбородок, губы, глаза… За грудиной заканчивается воздух. Нет ему места там, когда внутренности тугими жгутами свивает та самая змея.
Мне так страшно, что впору убегать.
Но в ушах стоит грохот, который оглашает, что в эту секунду между мной и Фильфиневичем рушится мощная, как железный занавес, преграда.
Сердце сжимает упоительная мука. Сладкое, но вместе с тем горькое, как мед из полыни, чувство.
Он не спрашивает, чем мог бы быть полезным мне.
Без предисловий, без каких-либо смягчающих слов обрубает:
— Уходите. Вам здесь не место.
Этот голос. Низкий, чуть хриплый. Отдается во мне эхом, словно я уже слышала его сотни раз.
Хочется спросить: «Ты узнаешь меня?».
Но я не спрашиваю.
Потому что он узнает. И делает вид, что нет.
Запаздываю с реакцией на его грубость.
Не понимаю, что не так. Не понимаю, почему.
В груди пустота — обескураженная, неловкая. Как если бы меня схватили за локоть и вытолкнули за дверь, даже не объяснив, что я сделала.
— Но… — вырывается.
Беспомощно, по-детски.
Дмитрий Эдуардович не смягчается. Не объясняет.
— Подожди-те… — роняю я с безмерным моральным упадком. Что-то сжимается в животе. Сердце тарабанит в ушах. — Подождите… — тяну повторно с еще большим отчаянием.
Не знаю, что сказать хочу.
За что зацепиться? За что ухватиться?
А он…
Смотрит прямо, сурово, почти жестоко.
И вдруг… Строгие глаза заволакивает пеленой темной, как грозовое полотно, влажности.
Воздух становится густым, давящим, тяжелым.
Как он держится???
Я готова среагировать. Разрядиться, и пусть мир хоть на куски развалится.
И в этот момент раздается женский голос.
— Дмитрий!
И я вижу их... Его жену и детей.
Я выдаю такую непогрешимую привязанность к Дмитрию Эдуардовичу, что кажется, она должна почувствовать ее физически. Но… Между мной и Фильфиневичем настолько большая разница в возрасте, что Татьяна Давидовна, не допуская никаких превратностей, едва удосуживается взглянуть на меня. И в глазах ее я вижу только усталость, заботу, что-то непреложное.
Дети тянутся к отцу… Дмитрий Эдуардович откликается.
Мне на голову обрушивается ошеломительное чувство предательства.
Под ним я не медлю. Разворачиваюсь и ухожу, пока есть еще силы двигаться.
Сердце вопит о чем-то ужасном. Необратимом. Но мне его трудно услышать, потому что в спину летит то самое «Подожди!». Только я его осмелилась, пусть и неуверенно, проговорить. А он — нет. Негласно кричит.
Я иду, не останавливаясь ни на секунду, потому что уже знаю… Эта дорога не имеет конца.
Рывок.
Грудь сотрясает судорожный вдох. Ладонь нервно сжимает влажную от пота простыню. Вжимаясь в матрас, путаюсь в реальности. Впрочем, какая разница? Все, что мне нужно — провалиться туда, где нет боли.
Поворачиваю голову, когда Дима включает светильник.
Я щурюсь, замираю, шумно дышу. Сгребая пальцы в кулаки, пытаюсь загнать дрожь внутрь. Но… Грудь беспорядочно ходит ходуном. Сердце колотится куда-то не туда.
— Что снилось? — выдыхает Фильфиневич мрачно, со знанием дела.
Я зажмуриваюсь, кусаю губы… Сжимаю руки еще крепче… Все это такая ерунда! Чтобы остановить творящийся внутри меня беспредел, нужна встряска.
— Ли?.. — зовет с теми интонациями, от которых невозможно спрятаться.
Я открываю глаза.
Мир вокруг еще зыбкий, будто не до конца сложился.
— Что было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом?.. — сиплю я, мотая головой. Не хочу это говорить. Не хочу понимать. Но остановиться не могу. — Что это, Дима?.. Я… — голос срывается.
Он поджимает губы.
Смотрит так, как мне сейчас не надо.
Слишком стойко. Слишком твердо.
Будто уже знает, что я скажу. Будто уже решил, что делать с ответом.
— Сначала скажи, что видела во сне.
— Да, блядь! — выкрикиваю я, сердито ударяя ладонями по простыням. — Ты издеваешься? Так сложно рассказать, а? — нападаю в заглушенной злостью истерике. — В тридцать седьмом меня убили… А в сороковом я уже снова родилась??? — выстраиваю какую-то хронологию. — Зачем?! Ты… — язык будто подворачивается, пока проталкиваю это слово через сжатые зубы. — Ты там снова женат! Дети! — слова сваливаются в бессвязный поток, комкаются, теряют форму.
Воздух заканчивается, я хватаюсь за горло, не замечая того, как по щекам скатываются слезы. Лицо так пылает, что никаких контрастов температур не возникает. Просто осознаю в какой-то момент, что намокает сорочка.
Подхватываюсь, чтобы убежать.
Прочь! Хоть куда!
