Елена Тодорова – Тебя одну (страница 62)
Но Дима быстрее. И сильнее.
Перехватывает.
Я в ярости бью его кулаками. Без разбора. Вообще плевать, даже если покалечу.
— Пусти! Пусти, сука! — за один этот крик срываю голос.
Но он не пускает. Только крепче держит. Так, что уже не вырваться. Так, что внутри что-то ломается, трещит, рассыпается.
Я наползаю на него, раздираю руками, стискиваю бедрами… Вжимаюсь. Остервенело двигаюсь.
Мне бы вобрать. Поглотить. Разрушить границы.
Кожу саднит от этого безумия. От животного напора. От остроты. От непереносимой близости.
Ему больно. Мне тоже.
Белье намокает, аж липнет. Я продолжаю втираться.
Твердая ладонь сжимает шею, перекрывая воздух. Свирепый язык, раздвигая губы, вторгается в рот.
Столкновение под летящими со всех сторон молниями.
Вспышка. Болезненная. Исступленная. Необходимая.
Вспышка. Бешеная. Хищная. Алчная. Неотвратимая.
Вспышка. Опаляющая. Сжигающая. Неоспоримая.
Я цепляюсь за плечи Димы, ногтями его кожу продираю. С влажным стуком зажимаю его бедрами. Бурно подаюсь вперед. Вбиваюсь, вбиваюсь.
Хочу ближе. Сильнее хочу.
Жар его ладоней расходится по моему телу. Кожа загорается под грубыми прикосновениями. На спине он со скрипом перебирает мои позвонки. На ягодицах отбивает хлесткие шлепки. Сминает, смещает, заставляет ощущать ответную силу. Всю его стальную мощь. Всю суровую непреодолимость.
Захлебываюсь в этом поцелуе. В той глухой и неуправляемой жажде, что нас обуяла.
Злость. Ревность. Тоска. Страх.
Неизменные чувства. Разделить невозможно. Только увязнуть.
Прежде чем стихают первые тяжелые эмоции, между нашими языками возникает вкус крови.
Отстраняясь, смотрим друг другу в глаза с теми же обвинениями.
— Трахни меня, — приказываю я.
— Нет, — отсекает Фильфиневич, возвращаясь в состояние своей ебаной стойкости. — Не сейчас.
Я распаляюсь, начиная снова трястись не только от отчаяния, но и от злости.
— Немедленно!
— Зачем? — орет он в ответ.
Затем, что сон вытянул в мое сознание непереваримое бессознательное.
— Я хочу, чтобы ты кончил, — требую, не сбавляя оборотов. Бью раскрытыми ладонями по плечам. — Слышишь меня? Сейчас! Со мной!
Вижу, что ему не до этого. Но мне так нужно.
Поэтому когда он, спихивая меня, встает, стремительно подаюсь следом и, приземляясь на колени, на лету сдергиваю с него трусы. Хватаюсь за член рукой и сразу же отправляю его в рот.
Дима злится. С хрипом сгребает мои волосы и со всей дури прижимает мою голову к себе. Но после первого же сорванного выдоха отпускает. Сжав мою руку, заставляет подняться. Резко толкает вперед. Только успеваю выставить ладони и кое-как удержаться за стену, он с рыком, который говорит больше о боли, нежели о гневе, разрывает на мне сорочку и трусы. Приклеивает взмокшей и дрожащей грудью к шершавой поверхности.
Засаживает член. Без остатка. Без пощады.
Я едва не взвываю. Чуть не сползаю. Захлебываюсь эмоциями и ощущениями. Хватаясь за стену, ломаю ногти.
Дима вбивается. Проталкивает. Разносит.
Чередой разъяренных толчков разрывает скопившиеся внутри меня сгустки напряжения. Они лопаются, горячими волнами устремляются вниз, сочатся по ногам… Их сходу хватают конвульсии. Дергаясь, трясусь и переминаюсь.
— Ты не любил меня?! — предъявляю ором то, что так хотело сидеть занозой в сердце. Дима резко останавливается. Замирает, тяжело дыша. Каждой мышцей каменеет. — Не так уж и сильно любил, раз женился! Наделал детей! Оттолкнул, когда я вернулась! Знаешь, чего мне это стоило?! — выкручиваю из себя, шманая по живому. — Ты тварь!!! Ты не любил!
Глухой удар. Его кулак влетает в стену рядом с моей головой.
И разрывается воздух звериным криком. Криком, от которого дрожат стены. От которого невозможно спрятаться. От которого сворачивается нутро. От которого ликует душа.
Со вторым ударом в стену на его кулаке появляется кровь. Даже замолкая, Дима продолжает его сжимать, а я вижу только то, как он дрожит, как натянуты вены на его предплечье.
Стена выдерживает. А он трещит, как и я.
И необузданное дыхание лишь подтверждает, что говорить он не способен. Поэтому на эмоциях просто берет то, в чем теперь нуждается больше, чем в воздухе. Вдавливает меня в стену, поднимает, ловит руками, жадно стискивает. Я едва не отключаюсь, чувствую то, какой он твердый, пульсирующий, горящий.
Безоговорочная хватка. Мощные и жесткие толчки.
Я разрываюсь между болью и наслаждением. Между злостью и желанием. Между страстью и потребностью.
Кричу. Но не от боли. От разрушения. От того, что он забирает меня всю.
Каждым движением, каждым рывком, каждым яростным выпадом он заставляет меня чувствовать, что он здесь. Что он мой. Что я его.
В этом моменте нет прошлого. Нет никаких слов.
Только он. Только мы.
Наше расслоенное дыхание. Наши дикие стоны. И неизбежный, всепоглощающий и сметающий, на хрен все, финал.
Да, этот гребаный мир пошатывается, когда сплющенные в одну груду тела прошивает судорогами. Мою спину расстреливает его сердце. Пальцы сминают соски, киску, бедра. Член глубоко внутри разливает молочные реки. По ногам течет.
— Я не любил?! — накрывает Дима хриплым, будто рваным голосом, когда его плоть еще является частью меня, когда она еще продолжает лихорадочно дергаться в моей сокращающейся вагине. — Я?!
Тяжело это сейчас воспринимать. Непосильно.
Но я не сдаюсь. Не пытаюсь освободиться. Не закрываюсь.
Только вцепляюсь в его бедра ногтями. Господи, всей собой. Не отпускаю.
— Любил так, что каждая ебаная клетка болела!
33
© Амелия Шмидт
После его слов… наступает тишина. Тяжелая, вязкая и гулкая. Пустота между надрывными ударами сердца.
Я все еще чувствую Диму. Внутри себя. Он часть меня, но он не двигается. В какой-то момент даже дышать прекращает. Между нами остаются только страх, боль и отчаяние.
Кожа медленно остывает, но внутри продолжает бушевать пожар.
Глубокий. Живой. Неугасимый.
По телу прокатывается очередная волна дрожи. Я уже не понимаю, чем она вызвана. Физическими ощущениями? Или тем, что погребено и хранится в чащобах души?
Движение. Дима покидает мое тело.